Тот, кого не прощают

Солнце светило прямо в окно комнаты Рона Уизли, заливая помещение тёплым, почти липким августовским светом. Воздух стоял неподвижный, насыщенный запахом дерева, старой пыли и лёгким ароматом ромашкового шампуня. Гермиона проснулась первой. Её рука машинально потянулась к будильнику — стрелки показывали далеко за восемь. Они проспали. Она повернула голову и увидела, как Рон спит, раскинувшись на простынях, слегка похрапывая. — Рон, — тихо, но настойчиво сказала она, касаясь его плеча. — Мы опаздываем. Сегодня открытие Хогвартса, нам нужно быть там. Он пробормотал что-то невнятное и глубже уткнулся в подушку. — Ещё пять минут... Я очень устал, — его голос был хриплым, раздражённо-сонным. Гермиона тяжело вздохнула. Она встала с кровати, ощущая ломоту в шее и онемение в плечах. Ночь была беспокойной — и не только из-за тревожных мыслей. Они заснули поздно. Слишком поздно. Интимность между ними в последнее время стала чем-то вроде ритуала. Не страстью, не безумием. Скорее — попыткой удержаться на поверхности. Убежать от реальности хотя бы на несколько минут. Её разум часто отвлекался, отключался. И чем больше она пыталась почувствовать хоть что-то настоящее — тем острее понимала: нет, не так. Не то. Рон казался довольным. Но она — нет. Это был способ разрядки, ничего больше. Молчаливое соглашение двух уставших людей, которые держатся друг за друга, потому что не знают, куда идти дальше. Она подошла к стулу, где накануне аккуратно сложила одежду. Взяла рубашку, начала застёгивать пуговицы — те казались туже, чем обычно. Возможно, руки дрожали. А может, просто не хотелось идти туда, где снова придётся притворяться, изображать стабильность. Она обернулась. Рон по-прежнему не шевелился. Сегодня — не начало учебного года, а день торжественного открытия Хогвартса после восстановления. Золотое трио должно было быть там — как символ стабильности, надежды и будущего. Гермиона уже успела привести себя в порядок. Вернувшись из ванной, она взглянула на Рона — он всё ещё лежал, не подавая признаков жизни. Это окончательно вывело её из себя. Она решительно подошла к кровати, сдёрнула с него одеяло и резко направила струю воды из «Агуаменти». — ААА! — Рон вскочил, хрипло выкрикивая что-то неразборчивое. Гермиона уже стояла у двери, игнорируя бурчание и проклятия, летящие ей вслед. На первом этаже за большим столом завтракала вся семья. Молли Уизли тепло поприветствовала Гермиону, поставила перед ней тарелку с кашей и чашку ароматного кофе. — Спасибо, — вежливо кивнула Гермиона и села за стол. Вскоре по лестнице спустились Джинни и Гарри. Они держались за руки, сияя внутренним спокойствием и взаимностью, будто никого вокруг не существовало. Гермиона откашлялась. Пара вздрогнула и взглянула на неё с извинением в глазах. Она лишь слегка закатила глаза. В глубине души ей хотелось того же — понимания, тепла, простоты. Но с Роном всё было иначе. Сделав глоток кофе, Гермиона обратилась к Гарри: — Думаешь, стоит ждать каких-то сюрпризов на церемонии? — Не думаю, — ответил Гарри задумчиво. — Хотя… после открытия будет небольшая пресс-конференция. Возможно, появятся журналисты. Может, даже Скитер. — Я её ненавижу, — вздохнула Гермиона. Гарри усмехнулся. На лестнице послышался топот. Это были Джордж и Рон — они спускались, о чём-то горячо споря. Они сели за стол, и завтрак продолжился. Рон бросил на Гермиону недовольный взгляд. Она в ответ просто сделала ещё глоток кофе, не реагируя. После завтрака троица вышла из дома к точке трансгрессии. Они переместились в Хогсмид, к месту, где когда-то гремели взрывы во время битвы. Там уже собралась толпа — преподаватели, магические чиновники, журналисты. Гермиона глубоко вздохнула. Мысли вновь вернулись к сцене за столом — Гарри и Джинни, улыбающиеся, единые. Она вспомнила, как когда-то мечтала о такой же лёгкости в собственных отношениях. Но теперь всё казалось фальшивым, как театральная постановка, где каждый играет свою роль. Гарри и Рон взяли её за руки с обеих сторон. Они переглянулись — словно напомнили друг другу: мы ещё здесь. — Ну что ж, пора, — сказал Гарри и первым шагнул вперёд. Мы с Роном пошли следом. Тем временем, когда Золотое трио прибыло в Хогвартс на церемонию открытия, Драко Малфой лежал в постели на побережье Сицилии, наматывая чёрную прядь волос на палец. Он смотрел вдаль — взгляд терялся где-то в точке, которой не существовало. В голове снова и снова всплывали лицо матери, молчаливое прощание, зал суда, где его имя звучало слишком громко, а вина — слишком тихо. Его спутница, почувствовав перемену в настроении, повернулась к нему лицом. — Ты снова задумался, — мягко сказала она. — Прости, — Драко отвёл взгляд и чуть улыбнулся. — Просто… ненавижу саму мысль, что должен вернуться. И знаю, что должен. Это правильно. Я должен попытаться хоть что-то исправить. Но как — пока не знаю. Женщина рассмеялась — низко, уверенно, чуть презрительно. — Ты слишком много думаешь о том, чего от тебя хочет этот новый мир. Ты — Малфой. Это имя говорит само за себя. Войны проходят. Статус остаётся. Не подстраивайся. Будь собой. Драко только хмыкнул. Спорить не хотел. Не с ней. Не сегодня. Не тогда, когда каждое слово могло рассыпаться в обиду. Он встал с постели и начал одеваться. — Ты правда уезжаешь? — спросила она, не прикрываясь, подходя ближе. — Да. — Он даже не попытался смягчить. — Спасибо тебе. За лето. За то, что помогла забыться. Она следила за ним взглядом, как за красивой вещью, ускользающей из рук. Её голос звучал мягко, но в глазах полыхало другое: — Ты можешь остаться. Я помогу. Здесь тебе будет хорошо. Здесь ты можешь быть тем, кем хочешь. Я не хочу тебя отпускать. Нам же было хорошо, правда? Драко посмотрел на неё прямо и спокойно: — Я не могу. Моя мать — в Англии. Ей нужна поддержка. После всего. Женщина сделала вид, что понимает. Её лицо оставалось мягким, но внутри кипела ярость. Ей было всё равно на его мать. И на войну. Но именно с ним, с этим сломанным, измотанным мальчиком, она снова что-то почувствовала. Впервые за пятнадцать лет брака — не со своим мужем. А с ним. И она не собиралась отпускать это просто так. Валентина не стала спорить. С гордой, почти демонстративной походкой вернулась в постель, легла на подушки, но не сводила с него глаз. Драко натянул рубашку, застегнул пару пуговиц — ткань показалась грубее обычного, пуговицы — туже. Возможно, потому что он не хотел уходить. А, может, потому что боялся возвращаться. Он на мгновение обернулся. Запах её духов — сладкий, густой, с нотами жасмина и чего-то горького — всё ещё держался на манжетах. И продержится дольше, чем ему бы хотелось. Потом, словно что-то вспомнив, он подошёл к кровати, наклонился и по-детски легко поцеловал её в щёку. Это её не устроило. Она поднялась, обхватила его лицо ладонями и поцеловала по-настоящему — с той страстью, на которую была способна. Медленно, властно, будто хотела оставить след. — Если уж прощаешься с итальянкой, — прошептала она ему в губы, — то прощайся как следует. Драко отступил на шаг, выпрямился, посмотрел ей в глаза и коротко сказал: — Учту. Прощай. Холодное прощание укололо её гордость. Она не могла позволить ему выйти победителем — не в этом. И когда он уже дошёл до двери, её голос догнал его: — Забери свои вещи, или я попрошу прислугу найти им лучшее применение. Например, как одежду для чучела в поле — отпугивать падальщиков. Драко остановился, лишь слегка повернув голову: — В этом не будет нужды. Я пришлю домовых — они всё соберут и не побеспокоят твою прислугу. Прощай. — Прощай, Драко Малфой, — ответила она уже спокойнее, с той едва заметной улыбкой, в которой таилось нечто большее. Она знала: это не их последняя встреча. Через несколько минут Драко стоял на пустой террасе, окружённой виноградными лозами. Портключ уже светился тусклым голубым светом. Он бросил последний взгляд на виллу, на женщину, которую оставил позади, и сделал шаг вперёд.