В бессмертии, смерти и после

Солнечные лучи ложатся на пол, стены, постель. В открытое окно слышно утреннее пение птиц, ласковый ветерок колышет занавески и ветки черемухи за окном. Ажурная тень расплывается изменяющимися очертаниями. В комнате тепло – лето в самом разгаре, июль только начинается и прохлада не касается земли даже ночью. Лишь под утро на землю вместе с росой ложиться свежесть и дышать становится легче. Омега сладко потягивается в своей постели, не открывая глаз протягивает руку и натыкается на пустоту. Ищуще тянется рукой дальше – никого. Сонливость как рукой снимает, он резко садится на кровати и оглядывается – пусто, он в доме один. –Хаквон? – зовет удивленно. Тишина служит ответом. Омега встает с постели и выходит на крыльцо – двор пуст, коня альфы тоже нет. Неужели уехал? Но Хаквон ни разу не уехал не попрощавшись, особенно теперь… Решая не тревожится раньше времени, омега возвращается в дом и старается отвлечься в своей ежедневной рутине. Но солнечное утро и ожидающийся прекрасный день больше не радуют, тревога тяжким, не дающим вздохнуть узлом закручивается внутри. Что-то не так… Что-то совсем не так… Боль внизу живота скручивает неожиданно и беспощадно. Внутри словно ножом изрезают внутренности. Омега от неожиданности сначала сгибается пополам, а потом и вовсе падает на пол, потому что удержать себя на ногах не получается. Он в панике хватается за живот – только не это, боги, только не… По ногам потекло теплое и липкое… Кровь. Слишком, даже для выкидыша… Омега сворачивается в клубочек на полу и лежит, обхватив живот, будто пытаясь защитить, спасти того, кого спасти уже нельзя. Плавая на границе сознания, теряясь в пелене боли и горя, он понимает, что умрет, если не остановит кровь. Ее столько, будто у него внутри что-то разорвалось, так не бывает… Это… И лишь осознание того, что это такое позволяет из последних сил оторвать себя от пола, ползком добраться до одной из нижних полок, открыть ее и, достав пузырек из темного стекла, влить его содержимое в себя, и только после этого отключиться окончательно. * – Чонгук! – чьи-то цепкие холодные пальцы до боли сжимают хрупкие плечи, – проснись, слышишь! Чонгук!!! – Я здесь, – одними губами, но его слышат. – Ох, ты, Лихо! Я так испугался! Пришел к тебе, а ты тут… – Чшшш, не кричи, пожалуйста… Не открывая глаз лежит, чувствуя холод в конечностях, сухость во рту и бесконечную пустоту внутри. Облизывает сухие губы, молчит. Осознание, что он потерял ребенка обрушивается на него стотонной могильной плитой. Кажется ничто ни на этом свете, ни в Нави, ни где либо еще не сможет сделать ему больнее. Но это лишь кажется, потому что он понял. Все понял. Знает, кого винить. И кто заплатит. Но пока он может только лежать, не открывая глаз – не хочет смотреть на этот мир, где его так безжалостно предали. Не хочет видеть небо, где богам оказалось все равно, и они допустили. Просто лежит, ощущая прохладу присутствия Чимина, цепляясь за его голос, чтобы не уйти следом за малышом, не успевшим взглянуть на этот мир. – Прости, – голос у мавки тихий мелодичный. – Спой мне, Чимин, – просит омега, – спой для него, – невесомо проводя по опустевшему чреву, – может быть, он услышит. И Чимин поет. Он уносит омегу песней далеко-далеко, туда, где все могло закончится хорошо. Где нет боли и предательства, где солнце не только в небе, но и в душе, где если любят, то любят до гроба, где словам можно верить, где не страшно и всегда тепло… Он оплакивает своей песней все потери, что постигли друга и его самого. Еще долго его голос звучит в тишине сгущающихся сумерек и наступающей тьмы. Он не может устать – он давно мертв, и его голос сейчас не дает умереть чудом оставшемуся в живых омеге. А потому, он не замолчит, пока его песня нужна Чонгуку, пока способна хоть немного помочь. * За день до. Во дворе раздается стук копыт и задорное: – Душа моя черноокая! Выдь, встреть меня! – Хаквон! Омега, едва не выронив крынку с молоком, впопыхах ставит ее на стол и летит на крыльцо. – Приехал! – выдыхает радостно, бросаясь в распахнутые объятья. Альфа подхватывает его и кружит, прижимая к себе. А после, замерев, накрывает пухлые губы своими, вжимая в себя омегу. – Любимый, – приговаривает Чонгук, покрывая лицо альфы поцелуями, – ну, идем же, – зовет за собой в дом, – тебя долго не было, я уже думал ты решил бросить нас, – проводит рукой по уже заметному животу. Едва заметная тень пробегает по лицу альфы, что, впрочем, остается незамеченным – юный влюбленный кружится вокруг своего альфы, накрывая на стол и напевая своим звонким мелодичным голосом какую-то песню. – Ты голоден? Я как раз собирался поужинать. – Как волк, любовь моя, как волк. После ужина Чонгук берет мисочку с земляникой и выходит на улицу, увлекая за собой и альфу. Они говорят о чем-то, по большей части наслаждаясь обществом друг друга, чем темой беседы. Хаквон снова целует, губы Чонгука сладкие и ароматные от сока земляники. На тихий двор опускается темнота, развязывая руки альфе, позволяя отдаться своим желаниям. Прикосновения становятся смелее, поцелуи глубже, дыхание чаще. По воздуху плывет, перемешиваясь с ягодным, природный запах омеги – тоже земляника, только более сладкая, яркая, смешанная с голубикой и молоком. Язык альфы откровенно вылизывает шею в районе запаховой железы, омега стонет в голос – здесь бояться некого, на версты вокруг нет других людей. Руки альфы бесстыже пробираются к сокровенному, Чонгук же теряясь в ощущениях стонет: – Идем в дом, любовь моя… Хаквон подхватывает его на руки и несет в дом, перешагивая порог и как попало разуваясь по дороге, несет в спальню и аккуратно кладет на постель. Одежда слетает мгновенно, тело к телу, такие горячие, жаждущие. Пальцы альфы аккуратно проникают в истекающее смазкой омежье нутро, дырочка принимает без проблем, Чонгук уже очень возбужден, пульсирует, требуя большего. – Всегда такой покорный, податливый для меня, – словно в бреду шепчет альфа. – Любимый… Хаквон входит, старается сдерживаться, быть аккуратным, не касаться живота… Замирает на минуту, давая привыкнуть, лишь слегка крутит бедрами, пристраиваясь и выбивая тем самым сладкие стоны омеги. Первый толчок, за ним второй, шире разведенные ноги Чонгука под ним, нарастающий темп, как и громкость, песней отдающаяся для самолюбия альфы. Они кончили практически одновременно, после чего омега доверчиво прижался к любимому, удобно расположив голову на его плече. Юный знахарь еще долго что-то рассказывал своему Хаквону, не замечая, что угукает тот машинально, а узоры, которые тот вырисовывает на нежной коже становятся раздражающе однообразными. Ничего не замечает влюбленное сердце, наполненное счастьем и надеждами на счастливое будущее. Со временем звук его голоса стихает, и он погружается в сон, чтобы проснуться в одиночестве… Дождавшись, пока Чонгук уснет и полежав еще какое-то время для верности, Хаквон встает и начинает одеваться. Он знает, что если омега уснул, то теперь до утра его ничто не разбудит, поэтому спокойно собравшись, он выходит на улицу, седлает коня и растворяется в ночи. *** Сколько ночей они провели вместе. Это было сладко, это было и нежно и горячо. Он наткнулся на избушку юного знахаря около года назад совершенно случайно и сразу был очарован прекрасным омегой со сверкающими черными глазами и очаровательной родинкой под пухлой нижней губой. Задорный и озорной, полный жизни, омега оказался лакомым кусочком, который будущий князь не мог упустить. Все чаще он стал наведываться в гости, сначала как друг, а потом, проникая все глубже в беззащитное сердце юнца, как желанный альфа. Сопротивление Чонгука не было долгим, он не просто влюбился, он полюбил Хаквона, даже не зная, кто он. Омеге это было не важно, он жил сердцем. Здесь вдали от людей он был далек от лжи и фальши, его сердца не коснулась гниль, разъедающая тех кто живет там, за лесом. Хаквон собирался и дальше навещать Чонгука – тот так преданно ждал, так искренне радовался встрече, не задавая лишних вопросов, ни о чем не прося и не упрекая. Но месяц назад его встретили новостью, которая изменила все. Омега понес. Сделав вид, что безумно рад, альфа еле выдержал обещанные омеге три дня – уехать раньше было бы подозрительно, чтобы вернуться к себе и позвав своего верного целителя, озвучить проблему и попросить помощи в ее решении. Целитель помог. Целый месяц он готовил микстуру, которую необходимо было дать омеге, а Хаквон придумывал байку, почему так задержался. Оправдания не пригодились – знахарь так обрадовался, что даже спрашивать ничего не стал, принял любимого без вопросов. И вот теперь, в темноте ночи он покидал уютный домик, не собираясь в него возвращаться. Знал, что больше не к кому. Было немного жаль, но не более. Он скоро станет князем, дороже этого для него ничего нет. *** – Чонгук… Холодные пальцы ложатся на плечо, но омега даже не вздрагивает. Сколько он уже так сидит? Час? День? Он не ест и не пьет, пока Чимин не заставит. Мавка не может готовить человеческую пищу, как не может и безотрывно быть рядом с другом. Но старается приходить каждый день, хоть ненадолго. – Зачем я выпил лекарство? Все так же глядя в одну точку пустыми глазами говорит Чонгук. – Мне лучше было уйти вместе с ним… Я все равно не живу. – Даже я живу! – сердито воскликнул мавка, – хоть уже и не помню ни жизни своей, ни смерти. – Не хочу. – Что? – Жить не хочу. Дышать не хочу. Ничего… – Хороший мой, – обнимает Чимин хрупкие плечи друга. Прошло столько дней, омега словно покинул мир живых. Он целыми днями просиживает во дворе, в той самой беседочке, глядя в пустоту, думая о чем-то своем. Дом обрастает паутиной, лес проникает во двор, жилое становится нежилым при живом хозяине. Его оболочка еще здесь, но душа с того дня путешествует по Нави. – Чонгуки, – уговаривает Чимин, – не молчи. Плач, кричи, проклинай, жалуйся, но не держи в себе. Ты жив, хочешь ты того или нет. Ты спас себя, так неужели теперь медленно будешь убивать? Если кто и заслуживает смерти то не ты. Не ты, милый. Давай же, ну… Мавка прижимает к себе друга, крепче сжимает его в объятьях, и Чонгук льнет, утыкается лицом в ледяное плечо и кричит. И в этом крике все – боль, страх, ярость. Месть. Он выплескивает все, что копилось столько дней, что выворачивало его душу наизнанку, разрывало сердце, что колючими осколками впивалось во внутренности, не давая дышать. Он разом потерял все, что может потерять человек. Сначала он терзался вопросом “за что?”, потом пытался смириться с тем, что остался жив, ненавидел себя за то, что смог добраться до того проклятого пузырька… Последний крик вышел сиплым из-за сорванного горла. Чимин терпел, хоть и не переносил слишком громких звуков, но не отрываясь от друга качал его, прижимая к себе, как дитя. Омега, выплеснув все, притих, а со временем и обмяк, обессилев и сдавшись сну. – Ну что? – раздался приятный мужской голос в беседке. – Уснул. Покажись. Рядом с мавкой прямо из воздуха соткался высокий красивый мужчина. На нем были простые штаны, простая рубаха и жилетка с меховой оторочкой. Он обеспокоенно всмотрелся в Чонгука, что мирно сопел в неудобной позе. – Если он не сделает выбор в ближайшее время, то умрет. – Мне кажется, он уже сделал. – Увидим, – задумчиво проговорил альфа, – почему ты не хочешь его отпустить? – Он мой единственный друг, – пожимает плечами мавка, – он всегда был ко мне добр, рядом с ним я снова чувствую себя живым, чувствую тепло, – смотрит задумчиво на свои холодные руки с отливающей зеленью кожей. – Отнеси его в дом, пусть поспит. Когда леший, уложив Чонгука в постель, вышел во двор, Чимин еще был в беседке. – Хосок… – тихо позвал зеленоволосый, – ты поможешь ему? – Только если он сам попросит, ты знаешь правила. – Знаю… Они какое-то время еще сидели в беседке бок о бок и молчали. Каждый о своем. Двое, кого люди в этом мире называли “нежить” и боялись до смерти. Двое, что оказались добрее и справедливее “жити”. Двое, что всем сердцем переживали за юного разбитого человечка, затерянного в глубине леса, в одиночестве переживающего свою трагедию. И только когда окончательно стемнело, Чимин встал и не оборачиваясь отправился к своему лесному озерцу, а Хосок растворился в воздухе. *** Проснулся. Полежал немного, не открывая глаз, вслушиваясь в звук непогоды за окном. Разразилась буря, деревья в лесу, сгибаемые сильным ветром, стонали и скрипели, слышно было как падают хлипкие деревья под напором стихии. Во дворе, погромыхивая, каталось пустое ведро и что-то еще. Ветки хлестали в закрытое окно, на чердаке завывало. Раньше омега боялся такой силы стихии, сейчас же снаружи происходило примерно то, что у него внутри, да и бояться чего-либо на этом свете он перестал. Открыв глаза Чонгук повернул голову и долго смотрел на небольшой, видимый из окна участок неба. Ветер рвал облака, перекатывая их по серому небу. Весь мир будто выцвел, принимая неприятный желтоватый оттенок, какой часто бывает перед грозой. Он прокрутил в голове вчерашний вечер, сглотнул, ощущая дерущую сухость в горле. Чимин прав – так дальше нельзя. Раз уж случилось так, что он выжил, он использует свое время с толком. * Чимин пришел ближе к вечеру. Он нерешительно вошел в дом, чувствуя, что здесь многое изменилось. Чонгук деловито сновал по дому, наводя порядок и помешивая что-то на плите. Мавка медлил, всматриваясь. С его длинного простого платья и зеленых, доходящих до ягодиц волос лилась вода – почти у самого дома знахаря его настиг ливень. – Проходи, – не поворачиваясь пригласил Чонгук. Чимин занял свое обычное место. Холодно. Еще месяц назад этот дом был другим. От его хозяина исходил свет, он согревал все вокруг: сам дом, об него отогревался Чимин, на него притянулся, пусть и не показываясь знахарю, Хосок – хозяин этого леса, захаживал на молочко Баюн. – Я сделал выбор, – спокойно поделился омега. – Хорошо, – искренне отозвался мавка. – Я хочу отомстить. Чонгук повернулся к другу и оперся бедром о кухонную тумбу. Чимин замер – его друг словно постарел на целую жизнь. Кожа оставалась гладкой и мягкой, но утратила былой румянец, губы вытянулись в нитку, утратив юношескую припухлость, но сохранив четкие очертания. В волосах, споривших раньше в черноте с самой ночью появились росчерки седины. Но главное – глаза. Из сияющих огней, способных растопить любое сердце, они превратились в два бездонных колодца, из которых веяло могильным холодом. Чонгук не утратил своей красоты, но теперь она словно не принадлежала этому миру – холодная, зловещая, манящая, но пугающая. Завораживающая красота смерти. – Хорошо, – повторил Чимин. – Спасибо, – Чонгук подошел к другу и положил руку ему на плечо, – что не отпустил. Зеленоволосый не ответил, он просто положил свою холодную руку поверх руки друга, других слов не потребовалось. *** Между принятием решения и продвижением на пути к его осуществлению большая, как выяснилось, разница. После того вечера ничего не изменилось – омега не имел ни малейшего представления, кого и где он будет искать: у него было только имя, но даже в нем Чонгук не был уверен. Жизнь остановилась, знахарь будто залип в тумане – все кругом бело и не видно ни пути в целом, ни даже следующего шага. Тоска, отчаяние, беспомощность снова овладели омегой, и в один из осенних вечеров он снова обнаружил себя в беседке, смотрящим в пустоту ранних осенних сумерек. Зябко кутаясь в шаль он сидел не шевелясь, не моргая. Он ощущал себя на грани: маленьким, беспомощным, не способным даже отомстить, и сидел неподвижно, потому что чувствовал, пошевелится – сорвется. В крик, в истерику, в попытку переиграть и уйти, оставив как есть – предателя безнаказанным, нерожденного неотмщенным, себя слабым и ничтожным. Чимин снова рядом, он всегда знает, когда необходимо прийти, когда он особенно нужен. О, как бы мавка хотел помочь, рассказать все как есть, без недосказанностей и туманных намеков, но нельзя… Наказание хуже, чем смерть. И он старается как может, хочет помочь и хочет остаться здесь, рядом с омегой, которого отпустить не может – они нужны друг другу. В бесконечном одиночестве невольного бессмертия рядом с Чонгуком Чимин снова вспоминает, что такое жизнь. В его мертвой груди становится немного теплее, там оттаивает остывшее сердце, на уровне ощущений он вспоминает былого себя – молодого, счастливого, живого… – Что мне делать, Чимин? Безжизненным голосом спрашивает омега у подошедшего друга. Он так и не повернул головы, смотрит-смотрит-смотрит в пустоту ночи – темнеет стремительно. – Тебе нужна помощь, – тихо отвечает мавка. – Я прошу, ты же знаешь, каждый день прошу… Я не понимаю… Нет ответа, меня будто никто не слышит. – Однажды ты поймешь, ты позовешь правильно, и на твой крик будет ответ. Ты просто не сдавайся, продолжай просить, Чонгук. Мавка помолчал немного: – Ты знаешь, я отдал бы все, чтобы просто взять и рассказать тебе все как есть. Но я не могу, – брови жалобно изломились, на лице застыло сожаление. – Я знаю, Чимин, я знаю… * С утра шел дождь, теперь все парит, земля отдает лишнюю влагу. Чонгук завороженно смотрит вокруг и будто не узнает родные места – туман клоками виснет на кронах вековых деревьев, а наверху черные тучи перемежаются участками голубого неба. Смотрит и не может насмотреться, впитывает в себя волшебство природы, чувство ожидания окутывает его, лишь подчеркивая атмосферу царящую в лесу. Сегодня омега гуляет, он идет, погрузившись в свои мысли и совершенно не смотрит ни под ноги, ни по сторонам. Очнувшись от внезапного резкого звука, он даже не понял, что это было, знахарь видит, что место ему не знакомо, то ли не был здесь раньше, то ли… просто не знал о нем по воле хозяина. Здесь странно, но уходить отсюда совсем не хочется. В этом месте, окутанном особой атмосферой: туман здесь гуще, а запахи ярче, и на душе отчего-то спокойнее. Здесь хочется соединиться с природой, получить от нее помощь и успокоение, как в объятьях почившей матушки. Омега просто садится на землю, вытягивая ноги, а руки запуская в мох, пальцы как корни пускает в землю и чувствует… чувствует. Он становится частью этого места, этой земли, слышит голос деревьев, расслабляется впервые за долгое время. И тепло и сила родной земли напитывают его, нашептывают еле слышно, но вполне различимо нужные слова. Чонгук слышит, он благодарит, запоминает и зовет, изо всех сил своей одинокой израненной, жаждущей мести души. Омега зовет, и он слышит. Он давно ждал этих правильных, все никак не идущих к знахарю заветных слов. Он искренне хочет помочь, и теперь он может. Леший является перед сидящим на земле омегой, что истово повторяет заветные слова призыва, что не даются простым смертным. – Я пришел, – говорит Хосок, а омега открывает глаза и неверяще смотрит на мужчину перед ним. – Пришел… – потрясенно повторяет на выдохе. – Ты, наконец, позвал как нужно, как правильно, я не мог не прийти. – Чимин говорит, ты поможешь? Мне нужно найти одного человека. *** Нить вилась меж тонких пальцев, Чонгук не отрываясь смотрел на веретено и бормотал нужные слова, сплетая свои волосы с нитями забытого Хаквоном плаща. Альфа оставил его, попросив кинуть в печку порвавшийся предмет одежды, а глупый влюбленный юноша решил порадовать любимого, починив прореху так, что и сам потом не смог найти место прорыва. Как кстати он не успел его вернуть. Губы омеги разошлись в кривой ухмылке. Уже много часов он неотрывно сидит за прялкой, а во дворе терпеливо ожидают леший с мавкой. Они не заходят в дом, чтобы не отвлечь, но и уйти не решаются, оказывая молчаливую поддержку своим присутствием. Если все сделать правильно, и получившуюся пряжу свернуть в клубок, он поможет найти не только альфу, но любого, живого и нет, стоит лишь попросить. День сошел на нет, опустились сумерки, и ровно в момент, когда сумерки сменились тьмой, в дом бесшумной тенью просколькользнул Чимин, зажег свечу, и так же бесшумно вышел. Глубоко заполночь мавка вернулся, заменил свечу и до утра уже не возвращался. И лишь на следующий день, с последним лучом солнца из дома вышел омега. В его руках был средних размеров клубок, спряденный из своих волос, вещи врага и примеси собственной крови. Лицо омеги было бледным, что оттенялось чернотой коротких, разметавшихся по плечам волос, запавшие от усталости и истощения глаза лихорадочно блестели, а на губах играла победная улыбка: – Получилось, – выдохнул Чонгук и пошатнулся. Друзья кинулись к нему, но их опередил третий, весьма неожиданный персонаж. Кота, так часто приходившего на молочко, и откуда он только взялся посреди леса, да еще такой огромный, окружило плотное марево, а из него вышел уже мужчина, удачно подхвативший падающего омегу. – Держу, – проговорил он низким хрипловатым голосом. – Юнги! – воскликнул Чимин, – ну кто так делает? Ты же его напугаешь! – Правильно, – мурлыкнул названный, – пусть падает, зато не испугается. – А я-то все думал, откуда ты такой большой да умный, – сказал омега, аккуратно усаженный на завалинку и привалившийся спиной к стене. – Тебе нужно поесть, – хлопотал мавка вокруг друга. Хосок протянул заботливо собранный туесок с ягодами, а Юнги по-хозяйски прошел в дом, пошумел, погремел там чем-то и принес целую тарелку еды и стакан молока. Лицо омеги на миг вернуло былую мягкость, когда он с благодарностью оглядел окруживших его друзей. – Ешь давай, – подтолкнул тарелку Юнги, – и иди спи. Много дел впереди, тебе нужны силы. Чонгук всмотрелся в кошачьи глаза, бликующие то желтизной, то зеленью, кивнул, больше себе, чем коту, и с жадностью принялся за еду. *** – Я нашел его, – заходя в дом без стука, как обычно, заявил Юнги. Чонгук вскочил на ноги и впился своими черными глазищами в лицо Баюна. Уже два года они все искали Хаквона и до сего дня безуспешно. – Хаквон – княжич в Тридесятом царстве. В народе говорят, что скоро он княжеский престол займет, отец его совсем плох. – И тогда до него станет совсем не добраться… – опустился на стул омега. – Я его видел, – отозвался Баюн, – до него уже не добраться. Видно много кому насолил и сам понимает, окружен стражей не хуже царя. Без помощи у тебя нет шансов. – Я знаю, кого просить. Он должен понять, он поможет. – Велес, – понимающе проговорил Юнги. Омега кивнул. Велес – бог, что всем трем мирах ходит. Он все видит, все знает, не привязанный к Прави, не витающий в облаках, а видящий все стороны жизни, и сам немало испытавший, с ним будет проще всего договориться. Как только дозваться до него, чтобы пришел, чтобы выслушал. Находясь в глубокой задумчивости, омега не забывает все же поставить на стол угощение – крынку молока и миску творога. Баюн всеяден и с тех пор, как явил перед омегой свою истинную сущность, частенько разделяет с Чонгуком трапезу, но любимыми лакомствами были и остаются молоко, творог и сыр, а мяса он себе и сам добыть может. Иногда еще и с омегой дичиной делится. На самом деле, с тех пор как в жизни омеги кроме Чимина появились еще и леший с Баюном, его жизнь стала как никогда полной и комфортной. Но ничто не могло заполнить пустоты в сердце, оставленной предательством Хаквона, его страшным преступлением. Он не сможет жить спокойно, пока не свершит свою месть. Он не может спокойно жить, пока знает, что этот альфа где-то там продолжает жить в свое удовольствие, ничуть не раскаявшись в том, что совершил. И Чонгук отомстит, а там уже видно будет. *** Три года назад Он сам не знает, чем нравится ему этот лес. Деревья как деревья, не лучше и не хуже, чем все другие. Родившиеся в одно время с ним великаны и совсем юные, тоненькие, лишь немного переросшие кусты. Но что-то было здесь такое… атмосфера? запах? Что-то тянуло его возвращаться раз за разом именно сюда. Иногда он приходил охотиться, а иногда просто послушать – о чем шепчет ветер в кронах, о чем стонут уже мертвые, но еще не упавшие стволы, что снится молодой поросли. Была у него и любимая полянка – укромная, окруженная со всех сторон непролазным буреломом, заросшая высокой сочной травой с вплетением редких трав и цветов. Здесь особенно часто он улавливал запах земляники с молоком – своего любимого лакомства. И не то странно, что в лесу земляникой пахло, а то, что чувствовал он этот запах круглый год. Но был он таким тонким и ускользающим, что не получалось подхватить его даже обернувшись волком. Он будто чудился, был посулом, обещанием, а не остался воспоминанием о чьем-то присутствии. Косуля ломилась через заросли, по лесу разносился запах ее страха, бешеный стук сердца, заглушал стук копыт и треск ломавшихся веток. Он готовился к финальному рывку, хотел вонзить свои клыки в еще живую плоть, не дожидаясь пока сердце добычи не выдержит и разорвется. Напрягая мышцы прибавил скорости, раскрыл пасть и врезался, как в глухую стену в отчетливый земляничный аромат с примесью парного молока и … точно! голубика. Со щелчком захлопнув пасть и затормозившись всеми четырьмя лапами, он повернул голову, отыскивая источник манящего аромата, что не давал ему покоя уже столько времени. Косуля вырвавшись из цепких когтей смерти скрылась в лесу, и все стихло, позволяя прислушаться. Тихо. Но аромат, не становясь слабее, подхватывает его словно на поводок и ведет за собой, позволяя четко идти не сбиваясь с направления. Смех. Звонкий радостный, от которого в груди что-то екает, он ускоряет шаг, но не бежит, чтобы не выскочить внезапно и не напугать. Омега. Юный, прекрасный, еще нетронутый, это слышно в чистом аромате, это звучит в голосе. Чистота горного ручья. Смех этот, сродни серебряным колокольчикам, разбавляет мужской, грубый. Мужчина что-то говорит, а омега смеется еще звонче. Он останавливается так, чтобы видеть все, но чтобы никто не мог заметить его. И он видит. Все видит, знает наперед, чем закончится это знакомство, чем грозит оно омеге и впервые с сотворения своего отцом-Родом ему не плевать. Впервые хочет он выйти и прогнать этого альфу, забирая омегу себе, оградить, защитить… Но он все еще бог и не может позволить себе вмешиваться в судьбы смертных – слишком хорошо знает, чем все это заканчивается. С того дня Велес частенько является к дому омеги, наблюдая за ним, любуясь издалека, кривясь от жадных похотливых взглядов, коими окидывает тот альфа омегу. А тот влюблен и не видит. Не замечает пауз, недоговоренностей, недосказанности. Не замечает грязи во взгляде любимого, для наивного омеги там только любовь и надежда на будущее. В тот день, когда альфа берет омегу впервые, Велес приходит туда в последний раз. Он не из тех, кто будет разрывать свою душу подобным зрелищем, но и бросить все как есть не может. – Юнги, – тихо зовет, вернувшись в свои хоромы. Баюн появляется не сразу – он свободен от любой власти, людской или божественной, а потому приходит не когда зовут, а лишь когда ему самому угодно. – Звал? – мурлыкает, потягиваясь. – Звал, – Велес даже не сердится, хотя обычно его это раздражает, – ты знаешь лес на окраине Тридесятого? – Конечно. – Там живет один омега, я хочу, чтобы ты за ним присмотрел. – А что мне за это будет? Баюн не оборачивается, он в образе огромного кота потягивается, прогибая спинку. – А что попросишь? – Попрошу, – отвечает кот, – а ты сделаешь. Когда время придет. – Хорошо, – легко соглашается Велес. – Тэхен, – совсем другим тоном зовет Баюн, – он что, настолько сильно тебе приглянулся? – Да, – не удивляясь осведомленности друга, и не боясь и не стесняясь своих желаний. Баюн вне пантеона, он не бог, но и не простая нежить. Он все видит, все знает, и также, как и Тэхен, ходит меж трех миров. Ни к одному из них не принадлежит, и ни один не имеет над ним власти. – Присмотрю, – отвечает просто и растворяется в воздухе, не прощаясь. * Он снова стал изредка приходить. Но видел уже не того омегу, что так зацепил его три года назад. Но и этот, новый, волновал его и будоражил. Тэхен с нетерпением ждал, когда же омега со своими помощниками закончит небольшое домашнее капище, устроит все как нужно, приготовится к ритуалу вызова. И наконец, приготовления окончены. Юнги подробно инструктирует омегу, похоже они по-настоящему подружились, Велес его таким еще ни с кем не видел, Баюн искренне окружил омегу заботой. Кончики пальцев покалывает в ожидании, как жаль, что он не может явиться раньше, но весь день кружит поблизости. Он никогда не был нетерпелив: один из первых детей Рода, он живет настолько долго, что его уже мало что интересует и волнует в любом из миров, а тут простой человеческий омега заставил потерять покой. Хотя… Кого он обманывает, ведь и сам знает, что не простой. С того дня, когда решилась его судьба и омега не умер, Тэхен эту самую судьбу для него видеть перестал. Теперь Чонгук для него еще большая загадка. Ну наконец-то, началось. Сумерки опустились на лес, леший, и он здесь, вот же приблудились, натаскал дров побольше, и во дворе разгорелся костер. Чонгук совершил ритуал призыва один раз, Тэхен силой заставил себя оставаться на месте. Второй – огнем в глазах бога горит нетерпение, а в животе приятно щекочет. Третий… пауза. Вдох. Выдох… * – Юнги, я точно все правильно сделал? – Да, – терпеливо отвечает кот, – теперь просто жди. Он явится, – добавил со странной интонацией. Чонгук старается не волноваться. Он дышит ровно и глубоко, как учил Баюн. Нельзя сорвать ритуал из-за приступа нервов. Вдох. Выдох… Пламя костра взметнулось ввысь рассыпая вокруг себя искры, и из огня вышел тот, кого так жаждал и так боялся увидеть омега. Хосок и Чимин в тот же миг исчезли, а Юнги задержался, чтобы шепнуть в самое ухо: – Ничего не бойся. Махнуть рукой Велесу и спокойно уйти в лес. Вот он – миг долгожданный для обоих. Оба с жадным интересом осматривают друг друга, стоят друг напротив друга в жадном нетерпении, только природа у этого нетерпения совершенно разная. Чонгук, как учил Юнги, отвешивает три земных поклона и приветствует Велеса ритуальными словесами, тот же нетерпеливо пропускает все мимо ушей. Слышал, много раз уже слышал: ритуал с сотворения мира не менялся. Он ждет другого. – Помоги мне, – просит омега, – все, что хочешь проси, все отдам, только помоги. Выпрямляясь, Чонгук снова впивается своими черными омутами в божество перед собой. Никогда в своей жизни не видел он ничего более красивого. Те немногие крестьяне, что лишь по великой нужде добирались до его уединенного жилища и рядом не стояли даже с Хаквоном, а тот и тенью Велеса стать не достоин. Скотий бог высок и силен, мощная шея переходит в широкие плечи, а руки… Ими он может разорвать быка пополам. Бицепсы и запястья украшены коваными браслетами с непонятными символами. Меховая жилетка открывает вид на широкую грудь и крепкий живот, он весь огромен, источает животную силу и красоту. Длинные кудрявые волосы убраны обручем, открывая лицо и ниспадая на плечи. Впервые за два года Чонгук ощущает томление внизу живота, которое усиливается, стоит лишь ему услышать голос призванного бога: – И что же ты можешь мне предложить? – медленно, тщательно скрывая свое нетерпение произносит Велес. А у омеги земля из-под ног уходит от этого низкого бархатного голоса, пробирающего до мурашек. – Проси все, что хочешь, – повторяет омега, облизывая пересохшие губы. – А если я попрошу тебя? – подходит ближе, протягивает руку и проводит большим пальцем по нижней губе омеги. Чонгук непонимающе моргает, Тэхен наклоняется и, опаляя щеку омеги своим дыхание говорит: – Хочу тебя в своей постели. Согласен пойти на это? Отдашь мне себя? – Да, – твердо произносит Чонгук, – если ты дашь мне то, что поможет мне отомстить. – Договорились, – удовлетворенно выдыхает бог. А в следующее мгновение по-хозяйски накрывает губы омеги своими, утягивая его в глубокий мокрый поцелуй. У Чонгука от неожиданности колени слабеют, и Тэхен ловит его прижимая к себе, не отказывая себе ни в количестве, ни в откровенности касаний. Большие ладони нескромно оглаживают сочные ягодицы омеги, сжимая почти до боли и разводя их в стороны, вырывая всхлип, перетекающий в стон. Чонгук вообще не понимает, что с ним происходит, мурашки бегут по всему телу, внизу живота полыхает пожар, а лоно горит и пульсирует, выделяя просто нереальное количество смазки. Тэхен ведет носом, и рокочет довольно: – Так течешь для меня, омега. Омегу же уже почти выбросило из собственного тела, дыхание сбилось, а от возбуждения перед глазами все плывет. Он не знал, что так бывает. Что можно потерять рассудок от одних поцелуев и почти невинных прикосновений через одежду. Знахарь, теряясь между мирами, оглаживает открытые участки тела Велеса, захлебываясь от восторга, упиваясь мощью мужчины. Огонь что вспыхнул между ними способен спалить все три мира, и омега боится, что и сам в нем сгорит, если бог ничего не сделает. Тэхен подхватывает Чонгука под ягодицы, а тот обхватывает его талию ногами, держась руками за плечи и в умопомрачении вылизывает крепкую шею. От Велеса пахнет жарой в лесной чаще, свежей хвоей и прожаренными на солнце лесными травами. Это особый запах, его нельзя разбить на компоненты, так пахнет место, так пахнет дом. Невозможно оторваться, хочется искупаться в этом запахе, загнать его себе под кожу, навсегда оставить с собой и в себе. Совсем теряясь в ощущениях, знахарь начинает тереться о живот мужчины, гонясь за стимуляцией. В этих больших сильных руках он превратился в скулящий комок желания и похоти. Бог доволен, желанный омега так яро отвечает на все его порывы, так откровенно стремится навстречу. Тэхен рокочет и урчит, крепко вцепившись в ягодицы омеги, помогает ему раскрыться, усиливает и направляет трение. Каменно стоящий член, кажется, сейчас порвет штаны, а предсемя уже оставило спереди большое пятно. – Велес… – стонет Чонгук. – Тэхен, зови меня Тэхен, омега. – Ах… Тэхен… – Дааа, вот так… Они входят в дом, Тэхен делает шаг к спальне, на что омега напрягается в его руках: – Нет… Не хочу туда. Там… И Тэхен все понимает, несет омегу на кухню, аккуратно усаживая на стол. Чонгук раскидывается на столешнице, а Тэхен подтягивает его за бедра к краю и вжимается пахом в промежность омеги, выбивая из того громкий вибрирующий стон. Чонгук выгибается навстречу, подставляется ласкающим рукам, которые теперь свободно оглаживают, ласкают, сжимают все тело, задерживаясь на особенно лакомых местах. Ритуал призыва положено проводить в специальной омежьей одежде. На Чонгуке сейчас платье, подол которого Велес бесстыдно задирает к груди омеги, оголяя бедра и лоно. Смотрит жадными горящими глазами на открывшуюся перед ним картину, а потом опускается перед омегой на колени и приникает жаждущим ртом к уже раскрывшимся для него лепесткам. Омега истекает соками, дурманит запахом, призывает альфу… Длинный язык широким мазком проходит по нежным складочкам и осторожно надавливает на кнопочку клитора. Велесу мало. Им обоим мало. Он проникает языком внутрь, трахает им омегу, даря неизведанные ранее ощущения, а знахарь мечется на столе, окончательно теряя себя и раз за разом повторяя “Еще!” Тэхен понимает, что вот вот кончит в штаны, а потому прерывает сладкую пытку, встает, снимая штаны, разводит еще шире дрожащие бедра омеги и, взяв свой внушительный член рукой, проводит им по жадно засасывающим его складкам. Поиграть так еще ему не дает собственное нетерпение и Чонгук, обхвативший его сильными ногами и притянувший к себе. В себя. Тэхен входит слитным движением, омега почти кричит от избытка ощущений. Но запах говорит о том, что ему не больно, ему хорошо, и бог начинает двигаться сразу, не давая знахарю привыкнуть. Чонгук залил своими соками весь пах и бедра альфы, не говоря уже о себе. Мокрые шлепки, звонкие стоны и низкое рычание – вот звуки, заглушающие все остальные в мире и дарящие дополнительное удовольствие. Омега кончает первым, он судорожно всхлипывает, выгибается в спине до хруста, и, кажется, ненадолго теряет сознание. Тэхен же лишь крепче впившись в омежьи бедра усиливает напор и в пару движений догоняет его, заходясь рыком в своем удовольствии. Чонгук распластанный лежит на столе, мокрое платье задрано, между ног все пульсирует и горит, член Велеса все еще находится в нем. В ушах звенит, а тяжелое тело, пригвоздившее к столу, не дает вздохнуть полной грудью. Тэхен сладко урчит и вылизывает шею, уши и грудь омеги. Знахарь в шоке. Такое ощущение, что по-настоящему девственности он лишился только теперь, что только сейчас, с призванным им божеством узнал, что такое “заниматься сексом” на самом деле. Он не знал, что его тело так умеет, не знал, что может испытывать столько всего, что может быть так… И если Велес исполнит свое слово, то омега будет считать, что получил два дара от бога, а не расплатился собой за один. – Такой сладкий, – не скрывая получаемого удовольствия рокочет Тэхен. А омега, теряясь в ощущениях чувствует, что член мужчины начинает снова твердеть внутри него. Первый испуг “я больше не смогу” сменяется томлением внизу живота, Чонгук сам начинает двигаться, плотнее вжимаясь в пах божества, ища правильный угол, стимулируя клитор. Тэхен сгребает омегу со стола и берет его на весу, впиваясь пальцами в ягодицы, судорожно вжимая знахаря в себя. Утолив первую жажду, они двигаются медленнее, исследуют друг друга вдумчиво, уже более осознанно приносят удовольствие. Они оба искренни в своем желании, открыты до уязвимости. Толчки мощнее и глубже, Велес сцеловывает, впитывает каждый стон омеги, стремится сделать ему хорошо. В этот раз они кончают одновременно, и бог осторожно кладет знахаря на стол, снова опускаясь перед ним на колени. Он с маниакальным удовольствием следит за тем, как растраханная, все еще сокращающаяся дырочка выталкивает из себя его семя. Осторожно касается большим пальцем набухшей пуговки, на что Чонгука подкидывает на столе и он старается уйти от излишней стимуляции. Высовывает язык и легко ласкает клитор его кончиком, на попытку сдвинуть дрожащие ноги реагирует предупреждающим рыком и прижимает бедра ладонями, не давая двинутся, ни вперед, ни назад. Проводит по истекающим его спермой складочкам раз, другой, перекатывая на языке собственный вкус, и снова возвращается к пульсирующей пуговке. Тэхен вбирает ее в рот, ласкает губами и языком до тех пор, пока Чонгук не заходится в звонком крике и не заливает его лицо неконтролируемо брызнувшими соками. – Вот теперь я доволен, – рокочет бог, пока Чонгука трясет от пережитого на столе. Обтерев большой ладонью лицо, он нависает над омегой и целует его настолько трепетно и нежно, что будь знахарь чуть более вменяем, это точно вызвало было у него вопросы. * – Ммм, моя волчица, – горячие ладони обхватывают тонкую талию. Тэхен материализовавшись прямо посреди кухни, прижимается к омеге со спины и сцеловывает с шеи мурашки. Чонгук выгибается в сильных руках, льнет навстречу касаниям, притирается ягодицами к паху. Знахарь не задает лишних вопросов, бог уже получил свою оплату, но все равно продолжает приходить. Он выполнил условия договора, сдержал слово, и ко всем ласковым словам, которыми он называл омегу прибавилось значимое “волчица”. Велес даровал знахарю самое сильное умение, что мог принять человек, не разрушив себя и не потеряв своей сути. Теперь омега имеет силу оборачиваться в волка. В волчицу. Сильную, мощную, свирепую. Тэхен учит его охотиться, обращаться без боли, помогает человеку и волчице спокойно уживаться в одном теле. Четыре месяца прошло с того памятного вечера, когда знахарь, замирая от страха и предвкушения, вызвал Велеса, чтобы молить его о помощи. Чонгук берет все, что ему дают, принимает с благодарностью, но видит, чувствует, что Тэхену мало… Он уже знает, что однажды его попросят о большем, но он не сможет этого дать. А пока… Жаркое дыхание, большие ладони на теле и удовольствие, в котором бог топит его раз за разом. Тихий ноябрьский вечер во вновь ставшем уютным доме. Тэхен помог омеге многое переделать, чтобы сделать его жизнь комфортнее, чтобы как можно меньшее напоминало ему о том, другом. В благоустройстве помогали и Баюн, и леший, и мавка. Каждый по-своему и в меру своих сил. И сейчас, сидя на уютном, сколоченном из какого-то особенного, принесенного лешим дерева, они слушают завывание ветра снаружи. А дома тепло, трещат в печке дрова, и Чонгук как-то особенно мягок и нежен, и молчалив… Велес раз за разом ловил себя на мысли, как глупо соперничать с человеком, простым альфой, ему, созданному самим Родом, богу. Еще глупее от того, что тот и не думал принимать участие в этом нелепом соревновании. Он давно похоронил и омегу, и своего нерожденного ребенка и выбросил их из головы, даже изредка о них не вспоминая. Наслаждается он там, далеко, жизнью, ни в чем себе не отказывая, но все равно стоит между богом и его желанным нерушимой стеной. – Чонгук, – зовет Тэхен, и по его голосу омега понимает – вот он, тот самый разговор. – Ммм? – мурлыкает в ответ. – Ты уверен, что хочешь испачкать свои руки кровью? Ладошка омеги теряется в огромной ладони Велеса, а бог осторожно целует кончики длинных тонких пальцев. – Уверен, – отвечает Чонгук твердо. – Я могу убить его. – Нет. Это сделаю я. И не сейчас, а немного позже, когда точно буду готов. – Ты уже готов… – Ты дал мне много, но недостаточно, – старается говорить как можно мягче, чтобы выразить свою благодарность за бесценный дар. Гладит свободной рукой красивое лицо мужчины, в последний раз делясь теплом и лаской. – И ты… – догадывается мужчина, но не желает произносить вслух. – Да, я отправлюсь к Нему… К Ним… – Я сделал все, чтобы сохранить твою суть, а ты так просто готов расстаться с ней ради мести? – старается говорить спокойно, чтобы понять, а не сорваться в упреки. Сейчас, рядом с этим омегой, он чувствует то, что испытал бы обыкновенный человеческий мужчина – обиду, горечь, ревность… потерю. – Я остался жив совершенно случайно, – спокойно говорит знахарь, – едва не растворился в Нави, утопая в своем горе, и только мысли о мести позволили мне остаться в Яви. Месть – единственное, что еще удерживает меня здесь, что связывает с миром живых. Отбери у меня ее, и меня не станет. Мне не нужна помощь, мне не нужна жалость. Мне нужна жизнь за жизнь, боль за боль, смерть за смерть. И Велес с удручающей ясностью понял, что никогда этот омега не будет принадлежать ему. Ни в одном из миров. Они сделали свой выбор, каждый свой. Ему пора уходить, пока от его сердца хоть что-то осталось, пока он еще может уйти, сохраняя себя. Последняя ночь. Тэхен дышит омегой, так, будто пытается надышаться впрок. Сегодня мужчина особенно ласков, он будто делает последнюю отчаянную попытку залечить чужие глубокие раны, заполнить ту пустоту, что не дает омеге отказаться от мести, выбрав место рядом с ним, Тэхеном. Последняя ночь, как попытка что-то исправить. Но она лишь напоминает, что омега снова выбирает не его. Снова между ними встает простой смертный, этот Хаквон, да не будет ему покоя ни здесь, ни в Нави, а в Прави ему и вовсе не бывать. Он снова отбирает у бога желанного, а теперь и вовсе возлюбленного омегу, забрав его сердце, его душу, все его мысли и устремления. И в любви, и в ненависти. Последняя ночь. Со вкусом земляники и горечи трав, без слез, но полная безмолвных сожалений. Как жаль, что лишь с одной стороны. * – Он ушел, – констатирует Юнги. – Я знаю, – спокойно отзывается Чонгук. – Не жалеешь? – О чем? Баюн внимательно всматривается в глаза омеги, пытаясь понять его настоящие чувства. Правда не жалеет? Потому что на Велесе вчера лица не было, когда он покидал жилище знахаря. Через дверь, как человек, скрывшись в лесу. – Я получил, что хотел, дал ему, что хотел он. Мне не о чем жалеть. – Надеюсь, что так, – проговорил кот. Чонгук и правда не жалеет. Он взял от Велеса все, что мог, честно отдавая всего себя взамен полученного дара. Омега искренне благодарен, но пришло время идти дальше, и он идет. А кроме того, он просто не верит, что прошедшие четыре месяца для Тэхена стали чем-то большим, чем просто удачная сделка с обоюдно приносимым удовольствием. Знахарь раз и навсегда потерял веру в любовь, и особенно в то, что кто-то может искренне полюбить его. Он не знает, что может ему понадобиться там, в Нави. Не знает, когда вернется, сможет ли вернуться вообще. А потому не мудрствуя, просто одевается потеплее, берет спряденный собственноручно клубок, как подарок хозяевам, просит друзей присмотреть за домом и с помощью Юнги отправляется в царство мертвых, чтобы просить помощи у того, к кому никто добровольно не ходит.