В бессмертии, смерти и после

Он странный. Чонгук ожидал увидеть злобного костлявого старика, который, как там в народе говорится… “над златом чахнет”. А видит перед собой высокого, почти такого же огромного и мощного мужчину, как Велес. Он сидит на своем троне из костей, в этом молва не соврала, и внимательно смотрит на омегу перед собой. Глаза у Кощея тоже странные – походят на драконьи, как омега их себе представлял, когда читал книги. Взгляд пронизывающий, глубокий, но не страшный, а спокойный, мудрый. Повелитель смерти. Так может потому его и боятся, а не потому что он людей живьем жрет. А ведь и правда, сам Кощей ведь никого не убивает, он стережет тех, кто уже мертв, кто не заслужил Прави, а сослан в нижнее царство вину свою искупать. Следит за исполнением приговора, сам являясь заключенным в мире, которым управляет, потому как если покинет его Кощей, то и магия, удерживающая грешников в их тюрьме ослабнет. Извечный страж и вечный пленник. Губы Кощея растягиваются в улыбке, а на щеках, удивительно, появляются ямочки, моментально стирающие все предыдущие впечатления. Мужчина больше не кажется ни суровым, ни страшным, однако мощь, исходящая от него никуда не девается. Он улыбается всезнающе, глядя на омегу, и Чонгук понимает, что тот, скорее всего читает его мысли как открытую книгу. – Ты прав, – раздается глубокий голос, что эхом отскакивает от стен и разносится гулом по огромному полупустому тронному залу. А трон, кстати, не один – второй, поменьше, сейчас пустует. – Мой супруг, Морен, сейчас немного занят, там у вас, наверху, – подтверждает очередные догадки знахаря, – познакомлю вас, как только он вернется. Чонгук молча кланяется на оказанную честь. И все же решает заговорить: – Я думаю, раз мой ум для вас как открытая книга, то и о цели моего прибытия говорить не стоит. – Я знаю, зачем ты пришел. Но уверен ли ты? – Уверен, – твердо отвечает знахарь. Кощей внимательно, как наверху это делал Юнги, всматривается в глаза омеги, ищет и находит там ответы и говорит: – Верю. Морен вернется, и мы втроем обсудим и средства, и плату. А пока отдохни, тебя проводят в покои. Кощей щелкает пальцами, и тотчас перед ним предстает, словно соткавшись из воздуха, слуга. – Проводи господина знахаря в лучшие гостевые покои. Те, рядом с библиотекой. Слуга удивлённо косится на своего господина, потом на омегу, но без слов исполняет приказание. Чонгук задерживается, чтобы поблагодарить за ласковый прием и следует за провожатым. * Несколько дней Чонгук не видит никого, кроме слуг, что приносят ему еду, весьма сдержанно отвечают на вопросы, да и в целом относятся к омеге настороженно, но не враждебно. Единственная радость: через тех же слуг знахарь испросил разрешения пользоваться библиотекой, иначе и вовсе с ума бы сошел. Здесь в Нави вообще все не так, как он себе представлял. Омега ожидал увидеть вечную зиму, сковавшую нижний мир или выжженные пустыни с кружащими хлопьями пепла и вечной вонью горелой плоти. Злобного старца, сидящего на троне в зловещем, холодном, продуваемом всеми ветрами замке со скелетами в услужении. И прочие ужасы и страсти. Но в Нави стояла обычная для конца ноября погода, замок оказался большим, но вполне себе комфортным, еда вкусной и свежей, прислуга, по крайней мере с виду, обычными людьми, а Кощей произвел впечатление приятного и рассудительного мужчины. Первое время было очень непривычно. Покои, что выделили омеге были больше всего его домика, а к ним еще и примыкала купальня. Чонгук недоумевал, с чего такая роскошь, он ведь не гость, не друг, он – проситель, с которого неизвестно что попросят за такую щедрость. Но выбора не было, и он, помаявшись пару дней, расслабился и решил наслаждаться пока есть такая возможность. В уютно обставленных покоях все стояло на своих местах – то есть ровно так, как знахарь сам бы расставил, будь у него свой замок. Большая уютная кровать под балдахином, рядом туалетный столик, заставленный, однако, не косметическими принадлежностями, а заваленный книгами, различными склянками и пучками ароматных трав. На огромных окнах висят тяжелые плотные портьеры, между окон стоит большой дубовый стол, а в смежной стене – камин. И много еще приятных мелочей, которые, как заметил Чонгук, появляются, стоит лишь о них подумать. Даже одежда в шкафу идеально подходит омеге по размеру и вкусу. И лишь спустя три недели пребывания знахаря в Нави раздается нетерпеливый стук в дверь. Сугубо формальный, потому что дверь сразу открывается, и не дожидаясь разрешения от временного обитателя покоев, в комнату входит высокий статный омега. Бог. Чонгук сразу это понимает. Вошедший его пугает и завораживает – холодная красота черт, прямые блестящие волосы черной рекой струятся по спине. Лицо бледное, высокие скулы заострены, а пухлые губы отнюдь не придают мягкости образу. Но что действительно пугает знахаря, так это глаза – белые всевидящие глаза без зрачков и радужки. Это самое красивое и самое страшное лицо из тех, что когда либо видел или представлял себе омега. Он знает, кто перед ним: Морен – супруг Кощея, бог зимы и повелитель смерти. Морен внимательно смотрит на омегу перед собой, а у того мурашки по коже от пронизывающего взгляда. Но все меняется, стоит лишь Морену заговорить: – Это он? – высокий красивый голос, в котором явно звучит интерес и… нетерпение? Сфокусировав все свое внимание на первом вошедшем, Чонгук не заметил, как следом вошел и сам хозяин. – Чонгук, это мой муж – Морен, – представил Кощей. – О, к чему эти церемонии, – мягко проговорил омега, отмахнувшись от мужа, и обращаясь к знахарю, – зови меня Джин. Кощей только улыбался, забавляясь хаосу мыслей, скакавших в голове гостя. Впрочем, ни одной плохой или враждебной среди них не было, а в остальном – привыкнет. Джин тем временем осматривал знахаря, а тот чувствовал себя щенком, которого подарили хозяйскому ребенку. Кощей фыркнул, Чонгук смутился. – Я голоден, – пожаловался Джин, – Намджун, прикажи подавать обед, за едой все и обсудим. * – Итак, – заговорил Джин, утолив первый голод, – ты пришел за помощью. – Да. – Ты хочешь мести, – не спрашивает, уже знает ответ. – Да. – Чем ты готов заплатить? – Чем угодно. – И жизнью? – И жизнью, с тем лишь условием, что я убью его своими руками, а там и свою отдам, жалеть больше будет не о чем. – Хм… И не о ком? – с ноткой сомнения в голосе уточняет Морен. – И не о ком, – Чонгук смотрит ему в глаза. Прямо, открыто. – Не врешь, – удовлетворенно и в то же время с ноткой удивления констатирует собеседник. Намджун спокойно обедает, не вмешиваясь в разговор двух омег. Они и без него прекрасно договорятся, негоже ему вмешиваться в омежьи дела, божественные или же человеческие. – Я помогу, – наконец выносит свой вердикт Джин, – ты же в оплату проживешь здесь с нами семь лет. Согласен? – У меня лишь один вопрос, – осторожно подбирая слова говорит знахарь, – не будет ли поздно? Не умрет ли мой враг раньше? Не доберутся ли до него другие? – Это три вопроса, – улыбается Джин, – и мой ответ – нет, поздно не будет. Поверь мне, будет самое время. И это станет еще одним твоим испытанием, – добавляет загадочно. – Я согласен, – просто отвечает омега, кивая в подтверждение своих слов, – что я должен буду делать? – Просто будешь моим учеником – для твоей пользы, и моим другом – для моей. – Так просто? – не может не удивиться. – Я думал, с тебя достаточно сложностей. – Да уж, – невольно кривит губы, вспоминая о самой большой своей боли. – Ну вот и договорились. Все происходит, как и было обещано. Чонгук впитывает знания, которыми с ним делятся Морен и Кощей. А еще он становится их другом, что оказывается проще, чем ожидалось. Знахарь понимает, что боги на самом деле не так уж и отличаются от людей: они также, как и люди, любят, ненавидят, тоскуют, грустят, им может быть скучно, они могут устать. Общаться с Джином немного проще, потому как мыслей он не читает, и это создает хотя бы иллюзию приватности сознания. Намджун тоже старается не ковыряться в сознании знахаря совсем уж откровенно, но для него читать мысли – так же, как дышать, он не может не. – Я слышал, Велес щедро одарил тебя, – говорит как-то вечером Джин, – покажешь? И через минуту рядом с богом уже стоит огромная волчица в три с небольшим локтя высотой. – Красавица, – в восторге шепчет омега, обходя зверя кругом, – не поскупился, значит и правда… – осекшись, не договаривает, меняя тему, – я могу дать тебе еще одно животное, ты осилишь. – Какое? – с любопытством спрашивает, снова обернувшийся человеком омега. – Кобра, – сладко проговаривает Морен, – и у тебя будет четверть часа, чтобы насладиться его агонией. – Что взамен? – Уже оплачено. – Хорошо. *** Год первый Зима на исходе, Морен все больше занят, они в последнее время редко видятся, Чонгук знает, что такой период будет каждой весной. Кощей тоже весь в делах: конец зимы в Яви – время повышенной смертности. Люди, истощенные суровой полуголодной зимой до обидного немного не доживают до первых теплых дней. И пока супруги заняты, знахарь вынужден развлекать себя сам. Он много времени проводит в библиотеке, общается со слугами, гуляет по замку или по окрестностям. В один из таких бесконечно длящихся дней омега видит нечто непривычное. За несколько месяцев, проведенных в Нави он не видел здесь животных. Как ни крути, Навь – мир мертвых, здесь обитают те, кто согрешил в жизни, не заслужил Прави и своего места рядом с богами. Законы людей не касаются животного мира, а потому и зверей здесь нет. Ну, по крайней мере тех, что обитают в Яви. И потому Чонгук сразу обращает внимание на зайца, которого здесь мало того, что здесь быть не должно, просто не может, так еще и ведет он себя очень странно. Слишком холеный для конца зимы, слишком большой для обычного зайца, слишком разумный для простого животного. Волчица внутри омеги заинтересованно принюхалась и приняла стойку. Велес действительно постарался ради понравившегося омеги, сделал все, чтобы две сущности мирно ужились в одном теле. Чонгук чувствует себя так, словно был рожден оборотнем, волчица стала его неотъемлемой частью, и теперь они уже не смогут друг без друга. Омега чувствует охотничий азарт, захлестнувший волчицу, а та, в свою очередь, прислушивается к своему человеку и не срывается в погоню. Ждет. Заяц припадает к земле, озирается по сторонам и двигается короткими перебежками. Чонгук ухмыляется, глядя на это, а волчица внутри него возбужденно притопывает, перебирает лапами в предвкушении погони. Странный зверек пробирается по внутреннему двору, а Чонгук вдруг вместо интереса ощущает тревожность. И та целеустремленность, с которой заяц пробирается к двери, на которую омега раньше не обращал особого внимания, она словно мороком была покрыта, начинает настораживать. Чонгук оглядывается, но коридор пуст, эта часть замка словно вымерла, что тоже странно. Люди привыкли считать Навь мертвым местом, пустым и страшным. Но как минимум замок Кощея кипит жизнью, здесь всегда оживленно и шумно, слуги носятся по коридорам, занимаясь своими делами и громко переговариваясь. А сейчас – никого. В груди закололи неприятные иголочки, сдавило верх живота под ребрами, и знахарь, теперь уже внимательно и напряженно, вгляделся в пришлеца. Заяц же в противоположность омеге расслабился, встал на задние лапы и, не скрываясь более, дошел до двери. Омеге с его места не было видно, что конкретно делает там серый, но дверь после его манипуляций бесшумно отворилась и зверек спокойно прошел внутрь. Пора, решили и омега, и волчица и, быстро и бесшумно обратившись, Чонгук перемахнул через перила и мягко приземлился во дворе прямо перед открытой дверью. Сразу за ней незваных гостей поджидала непроглядная тьма, и знахарь, оставайся он в своей человеческой форме, как минимум, наделал бы много шума, сшибая в темноте все углы, как максимум, убился бы тому же зайцу на смех. Волчица же мягко трусила по ветвистому коридору не издавая ни звука, она казалось, даже когти втянуть умудрилась. Какое-то время шли практически в полной темноте, пока впереди, едва ощутимо, Чонгук даже подумал сначала, что это метельки в глазах от длительного напряжения, не забрезжил странный золотисто-фиолетовый свет. Он разрастался и становился все ярче по мере приближения к нему. Круглая комната, залитая этим светом встретила омегу удушливым влажным теплом и странными звуками. В самом центре комнаты, в том месте, откуда исходил необыкновенный свет, на каменном полу лежало довольно большое, уютно на вид… гнездо…? А вокруг него бегал странно возбужденный заяц и издавал звуки, до странного напоминающие смех. Омега с волчицей присмотрелись, в гнезде лежало большое, раза в три больше куриного, в красивых фиолетовых разводах яйцо. Непонятно было, исходит ли свечение от гнезда или же от яйца, но то, как оно притягивало и завораживало, не позволяя отвести взгляд, так и маня подойти поближе… Волчица мотнула головой, омега тоже поспешил зажмуриться и проморгаться. Заяц тоже, похоже, сумел взять себя в руки и перестал метаться вокруг яйца. Он по-прежнему не замечал, что не один в этой большой комнате, смотрел на гнездо внимательно, не отрываясь, словно размышляя о чем-то. Или чего-то ожидая. Точно. Вот оно. Яйцо шевельнулось раз, другой, затем раздался приглушенный треск, и в этот момент заяц, словно ждал именно этого, ударился оземь раз, второй… а третьего удара ему сделать не позволили. Волчица стремительно выметнулась из своего укрытия и схватила зайца, крепко сжав челюсти на загривке зверька. Тот заорал, заметался, но держали его крепко, не оставляя ни единого шанса вырваться. Пока заяц продолжал надрываться в зубах волчицы, с яйцом происходили удивительные вещи: скорлупа его не треснула, но стала прозрачной, словно превратившись в пленку, а внутри… Чонгук, несмотря на всю необычность и яйца, и места его хранения, ожидал увидеть обычный белок и желток, но его взору предстало самое удивительное зрелище из всех возможных. И видят боги, если бы его волчица была такой же впечатлительной как омега, зайца бы они упустили. Но серая компаньонка держала крепко. Не смея поверить своим глазам Чонгук видел Явь, Правь и Навь под тонкой пленкой, в которую превратилась необычная скорлупа. Все три мира в идеальном балансе, окруженные странной черной, вихрящейся субстанцией в гуще которой проплывали завихрения разной формы: вытянутые, почти плоские, странно выгнутые и закрученные красивыми спиралями, состоящие из крошечных, едва различимых звезд, с исходящим от них еле заметным сиянием. До омеги с ужасающей ясностью дошло, зачем пробрался сюда заяц. Не задерживаясь больше ни минуты, волчица устремилась на выход: скорее, к хозяину этого мира, передать ему странного зайца, рассказать об увиденном. За их спинами яйцо медленно затягивалось затвердевающей скорлупой. Заяц не переставал верещать ни на минуту, и к тому времени, как они добрались до Кощея, что по счастью сейчас был один, уши заложило и у знахаря, и у волчицы. На радость Чонгука объяснять ничего не пришлось, как только Намджун увидел, кого ему принесли, он побледнел, сжал губы в нитку, а глаза его вспыхнули такой яростью, что волчица попятилась. Стараясь смягчить свой дрожащий от гнева голос, чтобы не пугать омегу еще больше, Кощей тихо проговорил: – Чонгук, подойди чуть ближе и медленно и осторожно отпусти эту гадость. Заяц возмущенно вякнул. Волчица осторожно разжала челюсти, заяц, лишь почувствовав свободу рванулся в сторону, но тут же был окутан прозрачной сияющей сетью, а мигом позже в этой сети бился красивый молодой парень, не имея ни малейшего шанса выбраться. Он затих тяжело дыша, знойные очи его полыхали гневом, он всем видом своим изображал безвинно пострадавшего. И видят боги, кабы Чонгук сам же его не поймал, то поверил бы, что все это ошибка. Кощей тем временем, щелкнул пальцами, превращая сеть в клетку с такими мелкими, хоть и тонкими перекладинами, что заяц, надумай он снова обратиться, не проскочит. И снова обратился к знахарю: – Присмотри за ним, я ненадолго. Попытается сбежать – не щади, помни, он бы тебя не пощадил. Намджун вышел, а в зале воцарилась тишина, которая, впрочем, продлилась недолго. – Я тебя раньше здесь не видел, – на удивление мягким и звучным голосом заговорил пленник. Волчица покосилась на него с видом “Серьезно?” Парень между тем нагло потянул носом воздух: – Пахнешь омегой, – мягкие соблазнительные нотки в голосе вызвали у омеги лишь короткий смешок, что в исполнении волчицы создало впечатление, что та подавилась шерстью. Пленник, однако сдаваться не собирался: – Судя по тому, какая красивая у тебя волчица, ты и сам не менее прекрасен. Я ведь угадал, ты парень? Ох уж эти самоуверенные молодцы. От них даже волчица глаза закатит. Пока настырный “заяц” делал все новые попытки соблазнить Чонгука сладкими речами и обещаниями, чем успел его как следует достать, вернулся Кощей. – Сидит? – спросил он у омеги. Выглядел хозяин спокойным и расслабленным, значит, за время своего отсутствия успел решить вопрос с безопасностью яйца. Волчица кивнула. – Перекинешься? Я подожду, думаю, тебе тоже будет интересно послушать, что расскажет нам наш зайчик. Чонгук кивнул и пошел на выход из зала под разочарованный вздох из клетки. – Ты знаешь, чей этой омега? – услышал Чонгук уже из-за двери голос Намджуна. Когда знахарь вернулся, пленник долго задумчиво смотрел на него, но ничего не сказал. Чонгук тоже решил не заморачиваться, ни над словами Кощея, ни над реакцией пленника. Его это не касается, он для себя давно уже все решил. – О, Чонгук, ты уже здесь, – обрадовался Кощей, – знакомься, это – Ярило. Глаза омеги расширились. Он давно понял, что все в этом мире, в каждом из трех, не такое, каким кажется на первый взгляд, но все же боги и их поведение до сих пор часто вводило его в ступор. Ярило – юный и прекрасный бог весны и плодородия. Как мог омега представить, что он, как самый обычный вор, будет пытаться спереть Мировое яйцо у того, кому самим Родом поручено его хранить и оберегать? Что вообще происходит с мирами? – Почти каждый год кто-то из моих праведных братьев и сестер проникает в Навь и пытается украсть яйцо. Ну, или, как наш юный друг, внести свои изменения прямо на месте. В этом годы у них и правда почти получилось… – заканчивает задумчиво. – Но зачем? – не до конца понимает омега. – Власть.. Полная и неограниченная. При нынешнем мироустройстве между мирами соблюдается хоть какой-то баланс, но если немного сместить центр тяжести, в нужную им сторону, их власть станет абсолютной, ничем не ограниченной. Слишком соблазнительно, правда, Ярило? – И что с ним теперь делать? – Подержу недельку в темнице и отпущу, – пожал плечами Намджун. – Отпустишь? – удивился знахарь. – Чонгуки, – посмеивается Кощей, – если бы я их не отпускал, все боги Прави давно бы уже перекочевали в мои застенки. И Правь бы пустовала, и мне бы этих дармоедов круглый год кормить пришлось. Ярило обиженно фыркает на дармоедов, пытаясь сохранить гордый и независимый вид. – Хотя, – вдруг загадочно тянет хозяин Нави, – можно вызвать Велеса, рассказать ему о твоей выходке, и особенно про твой интерес к нашему гостю, пусть сам решает, что с тобой делать. – Нет! – испуганно вскидывается Ярило, – неделя так неделя, я посижу… Кощей хохочет, Чонгук ничего не понимает, но испуг молодого бога ему тоже показался забавным. Год второй Чонгук пробирается по дремучему лесу. Сейчас день, но в здесь, в чаще, сумрачно. На огромных стволах многовековых деревьев плотным слоем нарос мох, под ногами хрустят ветки, шуршит прошлогодний опад. И тихо. Так пронзительно и завораживающе тихо, что даже дышать хочется потише, чтобы не нарушать эту странную магическую атмосферу древнего леса. Тишина бывает давящей, бывает звенящей, она может поселить тоску, а может подарить покой. Тишина этого леса убаюкивала душу, именно поэтому Чонгук часто приходил сюда, даже имея риск переломать ноги. Мир Нави постепенно принимал омегу, показывая ему все больше сокрытого, делясь своими секретами в обмен на открытое сердце и чистоту помыслов. Омега мог ходить там, где не каждому была дорога, он видел то, что другие не видели, он напитывался мудростью нижнего мира, становясь его частью. Не все его открытия были приятными. Уже не раз за это время он успел убедиться, что боги Прави не так уж и правы, что свет и тьма – деление очень и очень условное, что люди, попадающие в Навь, не всегда подлецы и грешники. И скрывался он в чаще древнего леса не от тоски по Яви, не от обитателей Нави, а просто подумать. Слишком сильно реальность мироздания отличалась от тех представлений, с которыми знахарь рос, которыми наградила его давно почившая матушка. Когда твой мир переворачивается с ног на голову, или наоборот, это нужно хорошенько обдумать. Пробираясь через густые заросли, омега не сразу услышал странный, то затихающий, то набирающий силу звук. Плач? Стон? Остановился, прислушался, звук повторился снова. Что-то было в нем такое, от чего у Яры, так знахарь назвал свою волчицу после случая с Ярилой, шерсть на загривке встала дыбом, а сам он покрылся крупными мурашками. Крик боли, мольба о помощи и животный страх – вот что услышал в этом звуке Чонгук, испытав практически физическую боль, разделив ее с неведомым существом. Он не задумываясь рванулся на этот крик – спасти, помочь, защитить. Сам лес будто тоже стремился помочь, укладывая под ноги омеге ровную прямую дорогу. Ускоряясь с каждым шагом, он почти бегом выскочил на поляну, чтобы сразу же замереть в ошеломлении от увиденного. На наполовину выжженной поляне билась и кричала большая птица. Жар-птица. Ее перья, крылья, хвост то вспыхивали ярким огнем, то потухали, становясь темно-серыми. А на груди зияла страшная рана, из которой уже почти перестала течь кровь. Чонгук, будучи знахарем практически с пеленок, сразу понял – если не помочь прямо сейчас, птица умрет. Донести ее до замка омега не успеет. Да и не сможет: птица слишком велика, к тому же она источает нестерпимый жар, который уже выжег значительную часть травы на поляне. Нужно было что-то предпринимать прямо сейчас, пока не стало поздно. Но что? Думай, омега, думай. – Кощей! – у Чонгука это вырвалось вслух. Он ведь хозяин здешних мест, он везде, а Чонгука Навь принимает, он знает это, чувствует. Так может, стоит попробовать? – Намджун! – уже целенаправленно позвал знахарь, – Кощей! Ты срочно нужен мне, я в лесу. Тишина. Ничего не происходит, Чонгук не знает, услышали ли его, придет ли помощь. – Намджун, – пробует снова, пытаясь не паниковать. Отчего-то таким важным кажется спасти это несчастное создание. – Пожалуйста… – шепчет. Из сгустившегося марева прямо перед ним выходит Кощей. Его удивление сменяется шоком и пониманием, он хватает птицу и исчезает с ней в том же мареве, из которого пришел. Чонгук остается один и с сожалением осматривает пострадавший участок. Ему так жаль леса, жаль птицу, которая в боли и отчаянии не могла контролировать выброс своей силы, сжигая все на своем пути. Омега присаживается на корточки и аккуратно раскрытой ладонью гладит землю, покрытую пеплом. Жалеет, ласкает, делится своим теплом. Знает, что бесполезно, но не может не сделать. А затем встает и, не оборачиваясь, быстрым шагов идет обратно в замок, кто знает, может там еще понадобится его помощь. И уходя уже не видит, как на месте его прикосновения вырастает молоденькая нежно-зеленая поросль. Замок встречает его шумом и беготней, Джин, пробегая мимо, подхватывает знахаря под руку и тащит за собой. Чонгук, не задавая вопросов шустро семенит за другом. В большом личном кабинете Кощея они застают следующую картину: Намджун стоит над затихшей птицей, та еще жива, но с ней происходит что-то еще более странное, чем пожар в лесу. Птица мерцает и изменяется, на столе лежит то почти потухшая и остывшая жар-птица, то птица с головой женщины, то молодая женщина, местами покрытая перьями. И это все образует страшную картину, где смена сущностей происходит непрерывно, порождая страшные, местами отвратительные образы. Глазу не за что зацепиться, ни одна из форм не может держаться долго, существо все более нестабильно. Чонгук чувствует, что изменения ускоряются, и знает, неизвестно откуда, что как только они станут еще немного быстрее, их будет не остановить. Более того, это приведет уже не только к смерти птицы, но и всех, кто рядом. Омега глаз не может отвести, это одновременно так уродливо и так прекрасно… Отвратительно, но в то же время притягивает взгляд, не дает отвернуться. И он смотрит, смотрит, смотрит. И, наконец, видит. Знахарь подскакивает к столу, протягивает руку, хватает то самое, почти невидимое, что не дает заживить рану и остановить метаморфозы. Молния. Самая настоящая молния, бьющаяся и пульсирующая в его руке, сжигающая плоть до кости, и словно вросшая, вплавившаяся в грудь жар-птицы, отказывающаяся покидать открытую обожженую по краям рану и не дающая подействовать ни заклинаниям, ни лекарствам. Чонгук тянет, тянет изо всех сил, умирая от боли в сгорающей руке, но не отпускает, прикладывая все силы, пока подлое невидимое орудие не то убийства, не то пытки не поддается и не выходит из разбитой груди. Готово. Омега со стоном, переходящем в крик разжимает обгоревшие до костей пальцы, выпускает остывающую на глазах молнию и падает на колени, баюкая покалеченную руку. Джин бросается к нему, стараясь хоть чем-то помочь, а Намджун читает заклинания над затихшей в одной форме птицей. – Она выживет, – уверенно говорит Кощей через час, – ты спас ее, Чонгук. – Что с моей рукой? – омега рад, что спас невинное существо, и во второй раз он поступил бы точно так же, но теперь, по-честному, его больше всего интересует собственная рука. И нестерпимая боль в ней. – Боюсь, рука останется такой. Я попробую восстановить плоть, но… – мужчина немного виновато разводит руками. Они все еще в кабинете Кощея, на столе тихонько спит спасенная птица, перья ее постепенно возвращают цвет и ощутимо наливаются жаром. Дыхание ее ровное и спокойное, и если бы не потеря, которую понес сам знахарь, он был бы счастлив тому, что все кончилось хорошо. Если бы не… Птица спит еще несколько дней, она не приходит в себя, но даже так видно, что она крепнет, и смерть ей больше не грозит. Чонгук смиряется со своей калечностью, уверяя себя, что время еще есть, что он успеет научиться все делать левой рукой, что он сможет отомстить и так… почти без руки. Получается плохо, но он сильный, справится и с этим, просто нужно чуть больше времени. Тихий стук в дверь застает его врасплох, омега наскоро стирает слезы с покрасневших глаз и отзывается. На пороге стоит молодая женщина. Та самая. Не затягивая немую сцену, она просит разрешения войти, и Чонгук кивает, приглашая. – Спасибо, – низким грудным, но в то же время нежным голосом говорит незнакомка, – Кощей с Мореном рассказали, что именно ты спас меня. Омега молчит. Да, спас, что тут добавить? – Я помогу тебе, это самое малое, чем я могу расплатиться за свою жизнь. – Как тебя зовут? – внезапно интересуется знахарь, вместо того, чтобы спросить, как ему могут помочь. – Сирин. – Красивое имя, – хлюпает носом омега. Рядом с этой Сирин он почему-то не может сдержаться, все эмоции выходят из под контроля, он словно вывернут наизнанку рядом с ней. – Дай руку. Женщина протягивает свою руку и терпеливо ждет, пока омега вложит свою обгоревшую кисть в ее изящную ладонь. Она снимает бинты, не обращая внимания на то, как Чонгук рядом с ней скулит от боли при неосторожных движениях, а затем наклоняется над ранами и… поливает их слезами… Омега в шоке, ему больно, он до крови кусает губы, чтобы не закричать. Боль, оглушает его, и она ничуть не меньше, чем когда он держал в своей руке молнию, что никак не хотела выходить из развороченной груди Сирин. Знахарь пытается даже вырвать руку, уйти от нестерпимого жара, но женщина держит мертво, и постепенно все проходит, а Чонгук лишь остаточно всхлипывает на ее груди. Сирин ласково гладит юного омегу по голове, и тот постепенно затихает. – Я сделала тебе подарок, – просто говорит чудо-птица, – отныне и навсегда ты неуязвим для огня. Ни одно пламя больше не причинит тебе вреда, будь то обычный огонь или же молнии Перуна, подобные той, что ты вынул из моей груди. – Спасибо! – искренне благодарит омега, – за что он так с тобой? – О, ты же знаешь, какими бывают мужчины. А если это ещё и бог… Чонгук задумчиво кивнул. Теперь да, знает. – Он захотел меня себе, а когда я отказала, сказал, что если не буду с ним как женщина, то стану его певчей птичкой. Обманул, поймал меня, когда я обернулась жар-птицей и посадил в клетку. Тридцать лет я жила в неволе, и вот мне представился шанс сбежать, да только вышло все не очень… Он увидел, узнал и успел ударить мне в грудь молнией, да так сильно и глубоко, что я не могла сама вытащить, и никто из богов не мог увидеть этой молнии. Помолчали немного, и Сирин продолжила: – Он… может быть подлым и низким… Перун. Со мной оказался именно таким. – Почему я смог увидеть? – У тебя чистое сердце и незамутненный взгляд, поэтому ты смог. – Куда ты теперь? – Домой, – мечтательно отозвалась женщина, а в груди ее зародился звук, похожий на курлыканье. Такой нежный и удовлетворенный, такой радостный, – меня ждут там. Так долго, так верно. Я зашла поблагодарить тебя и попрощаться. А теперь мне пора. Если я понадоблюсь тебе, просто позови меня так же, как звал Кощея, когда нашел меня, и я приду. Сирин по-матерински нежно поцеловала Чонгука в лоб и, одарив его прощальной улыбкой, покинула комнату. Год третий – Чонгуки! – Джин без стука врывается в комнату, – собирайся, малыш, нам нужно спешить. Омега здесь уже три года, и за это время уяснил: когда Морен ведет себя так, надо бросать все и делать, что говорят. Он хватает первую попавшуюся рубашку, накидывает на себя и спешит за Джином на выход. Мужчина явно взволнован, он быстрым шагом рассекает коридоры, по дороге внимательно всматриваясь в лица слуг, попадающихся навстречу. – Пришли, – Джин посторонился, пропуская вперед себя знахаря, – Я помню, мы договорились на седьмой год, но все складывается так, что у нас совсем нет времени. Даже четырех дней, не то что лет. Чонгук, заразившийся тревогой, не знает, какой вопрос задать и с чего вообще начать. Он молча смотрит, как Морен быстро перемещается по небольшому круглому залу. На полу нарисованы какие-то непонятные знаки, омега никогда еще таких не видел, переплетенные с не менее странными символами. Это красиво и немного страшно, особенно когда каждая из начерченных на полу линий начинает светиться. Слегка приоткрывается дверь и в нее протискивается… Серьезно? Протискивается? Бочком? Хозяин Нави. Чонгук глазам своим не верит, но продолжает молчать, явно происходит что-то невероятное, раз два господина здешних мест ведут себя таким образом. Джин… Морен – повелитель смерти, степенный, гордый, величественный супруг Кощея, хозяина здешних мест, повелителя мира мертвых – мечется как нашкодивший отрок, заметающий следы, пока батюшка с матушкой не проведали и плетей не всыпали. Слетела вся неспешность и степенность и с Кощея, раз в собственном замке бочком в двери входит да по углам ныкается. Но ничего, Чонгук успеет спросить, когда все на круги своя вернется, а пока будет слушаться и помогать, чем скажут. Разжигая огонь в круглой чаше посреди зала и разгоняя ароматный дым по помещению, Морен подбегает к мужу: – Принес? – Да, держи, – Намджун отдает книгу. – Спасибо, – с любовью смотрит на мужа, – Чонгук, скорее, малыш, иди сюда. Встань вот здесь. Так, правильно. Повторяй за мной… Морен нараспев начал произносить слова на неизвестном омеге языке. Кощей стоял совсем рядом, напряженный, в любой момент готовый подхватить. Слова, мужа, знахаря… не важно. Важно то, что он был здесь, и его спокойная сила помогала обоим омегам. Сам ритуал оказался коротким, но таким мощным, что по его окончании Чонгук мешком рухнул в центре круга на подкосившихся ногах. Намджун дернулся было в его сторону, но Джин движением руки остановил мужа – было рано, омега должен был еще некоторое время пробыть в кругу один. Пусть даже без сознания. Дочитав последние слова заговора, Джин внимательно всмотрелся в лежащего на полу человечка. Ему одному сейчас подвластно было увидеть то, что происходило внутри омеги. А там творилось таинство волшебства, там сгустилась магия всех трех миров, там, внутри хрупкого тела зарождалась еще одна жизнь – обещанная кобра, что была дарована на четыре года раньше. – Все, – с облегчением осел на пол Морен, – успели. Вынеси его через вторую дверь и положи в своем кабинете, никто не должен увидеть его без сознания. Намджун лишь кивнул и скрылся с омегой на руках за неприметной дверью. Джин же, оставшийся быстро привести все в порядок, не успел перевести дух, как в дверь тихо постучали, а потом и настырно просочились. Неслыханная наглость, но так плотно завернутая в толстый слой раболепия, нарочитого желания услужить и притворного беспокойства о благополучии господина, что и ничего и не скажешь. А и не стоит, главное – успели. – Господин, – прошелестел впивающийся иголочками в кожу неприятный голос, – господин, у вас все в порядке? – Да. Я не разрешал тебе входить, Юдзюнь, – величественно проговорил Джин. – О, прошу меня простить, – мужчина согнулся в поклоне, став совсем скрюченным и жалким, – я очень взволновался о вас, вас так долго не было… – Со мной все хорошо, иди. И впредь помни, у тебя нет права входить в помещение, пока я не позволю. – Да, мой господин. Простите, мой господин. Джин поморщился. Ему не нравился этот слуга. Он работает у них не очень давно, и, вроде бы, все делает правильно, но… Чувство омерзения и неприятный холодок, что овладевает омегой, когда он его видит, говорит о том, что что-то с этим старым альфой не так. И Морен решил для себя, что нужно срочно избавиться от него. Закончив дела, он спокойно выходит из зала и снова натыкается на Юдзюня. Альфа так и стелется, отчего напоминает слизняка, покрытого клочками седых волос. Джин внутренне морщится, сохраняя внешнее хладнокровие и спешит в кабинет Кощея, где уже должен был прийти в себя Чонгук. *** Flashback На общем месте, где по просьбе и повелению Перуна собрались все боги, стоит ровный гул голосов. Всем интересно, зачем же этот сбор во внеурочное время, и отчего Перун взял на себя смелость созывать не только младших, но и старших богов. – Братья мои и сестры! – громогласно возвещает Перун, – до меня дошел слух, что на наше мироустройство нарушено, установившийся порядок пошатнулся. Собравшиеся недоуменно переглядываются, и лишь Морен с Кощеем понимают в чем дело, но скрывают свою озабоченность. После истории с Сирин стоило ожидать чего-то подобного, Перун слишком мстителен, а его эго слишком уязвимо, чтобы оставить все как есть. – Властители Нави, – патетично указывает на названных, – наплевав на все правила и устои, держат у себя человека! В толпе послышались смешки, вот же беда, из-за такой ерунды отвлекать всех от важных дел. – Ну и что? – холодно спрашивает Стрибог, – не он первый, у них и слуги люди. – Но это не слуга, а в Извечном Законе прописано, что человек может оставаться в Нави либо по службе, либо по смерти! Его необходимо либо изгнать, вернув в явь, либо убить, чтобы оставался там на полном праве! Дана закатила глаза, Велес с яростью уставился на брата. Остальные молчали, сохраняя спокойствие, лишь некоторые пожимали плечами. Еще, пожалуй, Ярило выглядел немного встревоженным, ему понравился этот решительный яркий омега, что сумел совладать с ним в прошлом году, да не поддался на его чары. Перун злился на такое безразличие со стороны других богов, ведь он рассчитывал, манипулируя правилами, добиться удобного для себя решения – возвращения омеги в Явь, где он сможет спокойно добраться до него и отомстить. Он старался держать себя в руках, попытаться заставить остальных подробнее рассмотреть дело. Мужчина приводил надуманные аргументы, умело задевая нужные струны в душах других богов. Наконец, Сварог не выдержал: – Отчего же молчат гостеприимные хозяева? Пусть Морен и Кощей тоже скажут свое слово! – Этот омега стал своим в Нави, она приняла его. А кроме того, на своем земном пути он пережил столько горя, что почти умер. Он в любом случае принадлежит Нави, уже много лет стоя в ней одной ногой… – Так пусть встает и второй! – перебил Перун, – или он не уважает наших законов? – А не потому ли, брат мой, ты так взъярился на несчастного, что тот спас Сирин, которая тебе отказала, а потом томилась тридцать лет в твоем плену? – А не потому ли ты так засуетился, брат, – Перун буквально выплюнул это слово, – что уже успел задрать подол этому человеку и не прочь сделать это еще раз? – Довольно! – голос Сварога раскатился над всеми, осадив спорщиков, – через седмицу этот омега должен предстать перед всеми нами. И если к тому времени не будет представлено доказательств того, что Навь приняла его, и он имеет право там находиться, он будет возвращен в Явь. Навечно. В целом, все оказалось не так уж и плохо, и Морен бы даже остался доволен, если бы не довольная улыбка Перуна, сулившая множество проблем в ближайшие семь дней. End flashback *** – Ну что, малыш, очнулся? Все в порядке? Джин встревоженно вглядывается в омегу. Чонгук же совершенно не способен сейчас ответить в порядке ли он. В глазах у него все расплывается, картинка меняет четкость, знахарь не может сфокусировать взгляд. – Намджун! Смотри! У него зрачки бликуют! – Что? – Вот! Смотри! Теперь уже оба хозяина стоят над гостем и с жадным любопытством всматриваются в его глаза. Чонгуку не по себе, он чувствует себя дрессированной блохой на ярмарке. – Что там такое? – получается немного раздраженно. – У тебя зрачки бликуют! – довольным голосом сообщает Морен, а Кощей, кашлянув, отходит. – И что это значит? – Это значит, что у нас получилось! Ты можешь придумывать имя своей третьей ипостаси. – Ох… – пораженно выдыхает омега. Он молчит какое-то время, собираясь с мыслями, подбирая слова. – Но… так рано? Что происходит? – Мы были сегодня в Прави, – серьезно сказал Джин, – Перун собирал всех богов. – О… – омега ладошкой прикрыл рот, – даже так? – Даже так, – подтвердил Джин, – он подошел к делу серьезно, постарался не оставить тебе шансов. Но боги отнеслись к тебе благосклонно, а Сварог и вовсе дал нам неделю. – Неделю? На что? – Чтобы суметь доказать, что ты стал полноправной частью Нави и можешь быть здесь столько, сколько пожелаешь. – Есть и небольшой нюанс, – подал голос Кощей. Чонгук перевел на него взгляд. – У Перуна тоже есть семь дней, – пояснил хозяин, – и будь уверен, он воспользуется ими по полной. * И Перун воспользовался. Он подсылал своих слуг и подкупал людей, служивших Кощею. Чонгука пытались отравить, заколоть, задушить и даже похитить. Ни одна из попыток не увенчалась успехом, но нервы у всех поистрепались знатно. Хозяева лишились нескольких слуг, среди которых, кто бы сомневался, был и Юдзюнь. Именно от него Перун и узнал о том, кто и как спас Сирин, старик был его глазами и ушами в замке. Но ничто не длится вечно. Нельзя вечно уворачиваться от удара, нельзя вечно поручать свое дело другим. Перун лично явился по душу омеги, наплевав на то, что сейчас и сам нарушает все Извечные Законы, прописанные в Книге Жизни. Что что-то не так Чонгук понял не сразу. Он слишком устал, измотался за последнюю неделю, чтобы обращать внимание на мелочи, которые раньше точно не укрылись бы от его глаз. Так до обидного глупо… И сейчас вдалеке от замка, под полной властью Перуна, омега чувствовал себя таким маленьким и беззащитным… Он попробовал позвать Кощея или Морена, но голова взорвалась острым приступом боли, а Перун, глядя на него, рассмеялся. – Я знаю про твои штучки, омега. Поэтому позаботился о том, чтобы ты не смог позвать на помощь. Тебе никто не поможет, – шипит яростно прямо в лицо. – Ты лишил меня любимой игрушки, а я лишу тебя шанса на месть. Ты ведь этого боишься? Что он и дальше будет жить и радоваться, пока ты сгораешь в своем огне. Что проживет долгую счастливую жизнь, так и не расплатившись за убийство твоего ребенка. Вашего ребенка. Чонгук молчал, но его глаза ответили громче слов. В них вспыхнула такая ярость и боль, что Перун понял – он угадал, он победил. И никакие слова уже этого не изменят. – Что ты собираешься делать? – все еще пытаясь выпутаться из окутавших его веревок, спросил знахарь. – Просто не пущу тебя на общий сбор, – пожал плечами мужчина, – представляешь, насколько все просто? Всего лишь не дать тебе прийти, и тебя вышвырнут отсюда навсегда, и даже когда ты сдохнешь, ты останешься привязанным к Яви. Станешь грязной нечистью, как этот твой… как бишь его… Чанмин? Чимин? – Боги справедливы, у тебя ничего не выйдет! – Богам плевать, – цинично протянул Перун, – им просто скучно. Мы живем слишком долго, наши судьбы слишком переплетены друг с другом, чтобы ссориться из-за простого человеческого омеги. Поэтому радуйся, малыш, скоро все кончится, и ты вернешься домой. Омега изо всех сил старался успокоиться и взять себя в руки. Не получалось: паника, отчаяние, боль давили подступающей истерикой. Глаза заслезились, хоть Чонгук и знал, что если заплачет – никогда себе этого не простит. Это станет еще одним из множества поводов ненавидеть себя по возвращении в Явь. А это неизбежно, он уже понял, что проиграл. Перун же, увидев слезы в глазах напротив, не смог отказать себе в удовольствии рассмотреть плачущего человечка поближе. Так близко, они чувствовали дыхание друг друга. Перун мог поклясться, что чувствует аромат злости и горя, исходящий от омеги, а Чонгук напрягал все свое существо, даже зная, что никак не может воспользоваться такой удобной близостью – его не просто связали, его практически спеленали веревками, лишая даже тысячной шанса на обретение свободы. Все, что Чонгук мог – это проглотить слезы и приблизить свое лицо к ненавистному лицу напротив, что находилось и так непростительно близко. Перун не отстранялся, наслаждаясь страданиями омеги, а тот внезапно почувствовал… Нет, не так. ПОЧУВСТВОВАЛ , какой бесценный подарок он получил от Морена, ставшего ему больше, чем другом. Нёбо зачесалось, и, прикоснувшись к нему кончиком языка в естественном желании унять зуд, Чонгук ощутил за рядом родных человеческих зубов еще два длинных и острых зуба. Тех самых. У него еще есть шанс. Понимая, что другой возможности ему не представится, омега, сам не до конца понимая, как он это делает, выпустил ядовитые жала и пошире открыв рот вцепился в лицо врага. Перун растерялся, от боли и шока он потерял ориентацию в пространстве, а знахарь, воспользовавшись этим, смог укусить его еще дважды, стремясь впрыснуть как можно больше яда. Реальность со звоном рассыпалась. Чонгук увидел, что он в поле за лесом, тем самым, где нашел Жар-птицу. Так далеко от дома… Даже если он позовет, не факт, что его услышат. Перун метался, держась за окровавленное лицо и крича от боли и злости. Веревки, опутавшие пленника, змеями сползли с тела омеги, он наконец, смог пошевелиться и попробовал встать. Крик бога грома стих, превратившись в рык: – Ты не уйдешь отсюда живым, – тихо и так убедительно, что Чонгук по-настоящему испугался. Если сейчас Перун придет в себя, легкой смерть омеги не будет точно. Чонгук развернулся лицом к свирепому богу, спокойно, по крайней мере очень постарался, взглянул ему в глаза. И в это мгновение его грудь пронзила молния. Еще одна и еще… Чонгук продолжал стоять, а Перун уже двумя руками, одну за другой швырял молнии, которые не причиняли омеге никакого вреда. Безумные глаза на окровавленном лице пугали больше всего остального – он вполне может разорвать свою жертву и голыми руками. Бежать поздно, стоять на месте глупо. – Морееееен! – закричал Чонгук, взмолившись самой Нави, чтобы его услышали, чтобы успели. Черная тень метнулась перед глазами Перуна, и очередная молния вонзилась в землю там, где только что стоял омега. Упустил… * – Вы опоздали, – не скрывая раздражения констатировал факт Сварог. – Прошу прощения, – без малейшего раскаяния в голосе ответил Морен, – зато мы пришли с доказательствами всех прав этого омеги. – Что с ним? Почему он такой грязный… – брезгливо-жалостливо поджав губки спросила Лада. – Он был с Перуном, – Морен был спокоен, он знал, что они уже победили, осталось довести партию до конца, и если сделать и сказать все правильно, их навсегда оставят в покое. – Наш брат, – добавил патетики в голос хозяин зимы, – похитил этого беззащитного омегу. Он всю неделю пытался убить нашего гостя, по его милости мы лишились нескольких слуг, а сегодня, приняв облик Кощея, Перун выманил Чонгука из замка, связал и спрятал его за священным лесом. – И как же он, в таком случае, смог вырваться? Ведь всем известно, насколько силен Перун, – впервые подал голос Лель. – А с этого начинаются доказательства того, что Навь благосклонна к этому омеге. Чонгук получил от меня подарок. Поднялся шум, боги переговаривались между собой и общей мыслью было “А не много ли даров простому человеку?” – И, как нам известно, при даровании второй и, тем более, третьей ипостаси, обычным людям подвластно только полной обращение с частичной потерей разума. Человек в ипостаси зверя – минимум наполовину, а то и больше – тоже зверь. И частичная трансформация ему не доступна. Я не ошибаюсь? Морен внимательно смотрел на богов. – Не ошибаешься, продолжай, – Лада выглядела поистине заинтересованно, да и остальные боги тоже. – Чонгук, покажи нам Яру. Омега обернулся и уставился на Морена. – Хорошо, а теперь покажи нам того, кто даровал тебе ее. Чонгук подошел к Велесу и указал на него лапой. – Сколько дней назад это было? Яра заворчала и отрицательно мотнула головой. – Лет? Кивок. – Сколько? Яра три раза по волчьи тявкнула. – Спасибо, верни Чонгука. С обратным превращением проблем тоже не было. – А теперь покажи нам как ты справился с Перуном. Чонгук устало улыбнулся и показал, выпустив клыки и по змеиному распахнув рот – частичная трансформация, он даже слышал, как щелкнула его челюсть, раскрываясь на максимум. – А после всего Чонгук позвал меня, и я услышал, забрав его в последний момент. Боги замерли в изумлении. – Я думаю, это как нельзя лучше доказывает то, в чем вы все изволили сомневаться. Чонгук ощущал себя голым под взглядами богов: безразличными, заинтересованными, неприязненными. Ему хотелось домой, в замок, принять горячую ванну, наесться мяса и лечь спать на сутки-двое, отсыпаясь за всю предыдущую неделю, когда ему не было ни минуты покоя со всеми этими волнениями и покушениями. – Но Перуна не может убить укус обычной кобры, – удивился Ярило. – Но это не значит, что он не причинит ему боли, – устало ответил знахарь, – я могу укусить любого из вас, чтобы снять ваши сомнения, относительно силы действия моего яда. Еще полчаса омегу мучали вопросами и просьбами. Всё уже было доказано, вопрос снят, но кто откажется “поиграться” с таким интересным экземпляром. Среди людей давно таких не встречалось, да и то, в основном это были богатыри-герои альфы, которые с потрохами принадлежали Прави, слепо служа ее богам. А вот у Кощея с Мореном впервые появился “питомец” и сразу такой интересный. Наконец, омегу отпустили, огласив, что он может делать, что хочет. *** – Три года прошло, – сочувствующе говорит Юнги, – ты будешь что-то делать? – Что например? – Велес изгибает бровь. – Я не знаю… Но ты ведь еще чувствуешь? Ты не можешь от него просто так отказаться. – Но и заставить его я не могу. Он не простит. – Лучше потерять его и мучаться самому? – Он никогда не был моим, Баюн, чтобы я мог его потерять. Моя жизнь вечна, как знать, может быть нам еще суждено? – Мне никогда вас не понять, – устало машет рукой Юнги, – я бы не отпустил. Велес разводит руками. Он выглядит уставшим и подавленным, но за века его существования это не первая потеря. Переживет.