С лёгким паром

      Вечер подкрался, как кот с набитым брюхом — лениво, нетерпеливо и бархатно. За окном зависло облако заваренного мацони, будто тёплое молоко сбилось в сгустку облаков, а теперь медленно стекает за горизонт.       На кухне щёлкнул выключатель, медовый свет разлился на всю кухню, и в нос ударил запах курабье, деревянной полки и совсем чуть-чуть — зелёного чая.       Томми пришёл поздно. Сил не хватало ни на что, даже чтоб вспомнить, что из еды есть. День выдул из него всё: мысли, слова, даже желания. И голова гудела пустотой.       Недолго думая пиалка с холодным лагманом отправилась в рот микроволновки, закашлял чайник, но после хорошего удара по крышке ворчливо запыхтел.       Он прикрыл глаза, облокотившись плечом об косяк, и слушал, как тихо урчит кухня, как вода тихо булькает в чайнике, как лампа слегка пульсирует. Хотелось не только поесть, но и смыть усталость. Чтобы парная вода хлестала по плечам и стекала по пояснице, а мочалка содрала всё противное с кожи.       Дверь в ванную скрипнула. Заиграл аромат влажности, смешанный с цитрусовым гелем для душа. Выключатель щёлкнул, скрипнул кран, и Томми глядел на себя заёбанного, да настолько, что смотреть было противно: мешки под глазами, тяжелый взгляд, щетина лезет. Фу.       Он отошёл от зеркала и ковыряясь ногтём в пуговице рубашки, шагнул, протянул руку — проверить воду.       Пространство смолкло, звуки на кухне утихли. Остался ровный шум воды, да шорох ткани, когда он, наконец, разделся.       Одежда осталась валяться на полу. Душевая кабинка приняла его как вторая кожа.       Она была тесновата, да щас не до этого.       Вода. Горячая. Даже слишком. Била по шее, обжигала плечи, расплывалась по спине жаркими ручьями, выжигала за день всё, что прилипло: чужие голоса, прикосновения, случайные взгляды.       Тело невольно стало легче, Томми пропустил тяжёлый вдох, принимая поцелуи воды.       А она целовала страстно, но нежно гладила по волосам, приглаживая их ко лбу — пытаясь утешить. Стекала ещё обжигающей по груди, по животу, а дальше — по тазобедренным косточкам — уже не такой горячей. Доходила до лях, почти остыв, и, ускользнув, текла в слив.       Таммеметс провёл рукой по волосам, смахивая пряди со лба, и потом, методом слепого котёнка, шарил по полкам, ища шампунь. Опрокинул пару баночек, услышал приглушённое дзынь из кухни — микроволновка отозвалась, — и наконец нащупал нужный флакон. Выдавив на ладонь, он втёр его в волосы, разнося от висков к затылку.       Нос вынюхивал запах, который был прост и чист — между зелёным яблоком и травяным мылом. Чуть сладковатый, но не шибко приторный. Свежесть с лёгким оттенком цитруса и едва уловимой ноткой ромашки.       Он провёл ладонью ещё раз — медленно, почти ласково, запуская пальцы к корням. Потом вторую руку. Кожа головы отозвалась лёгким, приятным покалыванием. Томми массировал её круговыми движениями, чувствуя, как под пальцами волосы поддаются, становятся послушнее, как кожа чуть нагревается под напором воды.       Веки упали на глаза. Едва слышно раздался вздох.       Пальцы скользили ниже макушки, более размашисто массируя, задевая край уха, спускаясь к затылку, где уже стекала пена — щекоча шею, струясь меж лопаток, обнимая позвоночник.       Массаж затылка продолжался дольше, чем обычно.       И нажим слегка изменился — стал грубоват, будто он пытался до мозга пробить и выгрести оттуда всё, чтобы окончательно в нирвану удариться. Но пока он ударился только об полку, когда закинул голову.       Чутка покрутившись, Томми снова запрокинул голову.       Томми подставил под струю лицо — вода стекала по лбу, по скулам, стекала с усов, капала с подбородка, заползала в уши. Глазки зажмурил и он продолжал стоять так, пока сердце не стало биться чуть медленнее, чуть ниже, убежав куда-то в солнечное сплетение.       Струи хлестали по телу, смывая остатки пены от шампуня. Он не двигался, позволяя воде делать свое дело. Чувствовал, как расслабляются мышцы, как покидает тело напряжение. Даже в голове стало яснее. Или просто притупилось всё?       Кожа порозовела. Грудь блестела паром.       Руки вновь коснулись головы, равномерно нанося бальзам. На это истратились все его силёнки. Так что он просто наклонился вперёд, ладонями упёрся в холодную плитку и дал спине округлиться.       Пар обволакивал, шуршал по коже, накидывал одеяло слой за слоем. Вода продолжала хлестать — теперь по лопаткам, по пояснице, по ягодицам и икрам, выстукивая убаюкивающий ритм, почти сердечный.       Томми стоял так, пока вода, по ощущениям, не начала остывать. Кран ещё раз скрипнул в сторону горячей воды, но лёгкий озноб пробежался по спине.       Он на момент приоткрыл глаза. Всё плывёт — и плитка, и пар, и кран. Так что если это грабители, то заначка в синих трусах.       Что-то холодное — причём ни капля, ни струя — провело вдоль позвоночника.       Томми вздрогнул.       Потом выпрямился медленно, по частям, собирая себя с пола.       Вытер глаза и оглянулся, но ему аккуратно накрыли глаза руками, повернув обратно к стене. Тёплые и нежные прикосновения вызвали улыбку.       — Закрой глаза, — голос с доколе знакомой хрипотцой и картавостью обжёг дыханием ухо. Да так приятно.       Томми шагнул, выглядывая через щель меж пальцев пол, он слегка подвинулся к кафелю, ощутив его плечом, со спокойной душой закрыл глаза.       Вода лилась ему в спину. Капельки текли по позвонкам, по пояснице, и доходили до ложбинки.       Рука дрогнула; неприятно скрипнуло дно и к спине прижалось что-то по-горячее воды.       — Только не подглядывай, — голос звучал слишком нежно даже с хрипотцой.       Таммеметс усмехнулся.       — И не думал.       Вторая рука неловко и медленно скользнула к груди, прикосновение обожгло сильнее, чем душ. Она улеглась на грудину — всё так же неловко, но с нажимом, притянул к себе.       Спина почувствовала неприятную шероховатостью, гладкую грудь, твёрдые соски и слегка колючую бороду.       — Ты когда раздеться успел? — тихо сказал он, вынюхивая одеколон.       Он был странный. Ни как из флакона, а будто стал частью тела, отдельным слоем кожи. Пахло табачной пудрой, чуть кислым адреналином, мокрой футболкой. Перемешалось слишком много, но чуялся виноградный аккорд, сладковатый — не приторный, а подростковым отчаянием. Запах резковат, дерзок, но живой. Где-то в этом хаосе была дыня, наспех смытый дезодорант и тень клубничного дыма.       Запах человека, что будто вернулся с карнавала, где кричал громче всех, прыгал выше всех, и не попал в такт больше всех.       Запах любимого человека.       Пока Томми занюхивал ароматную дорожку, то увлёкся так, что успел прижаться сильнее и, слегка выгнувшись, уткнуться в шею. Он делал это всё на методе слепого котёнка, не открывая глаз. Под шум воды и размеренное дыхание.       — Ты сегодня поздно. Что случилось? — горячее дыхание обожгло шею, и Таммеметс почти не разобрал, спросили ли его на самом деле, или это только в голове прозвучало.       Но губы на шее шевельнулись — нежно, как прикосновение махрового полотенца.       Не открывая глаз, он чуть сильнее упёрся лопатками в тело за спиной.       — Работа, — выдохнул Томми, — бесконечная.       Рука на груди медленно заскользила вверх, к ключице, потом к шее — едва касаясь, почти поглаживая. Потом убежала с тела и послышался шелест сжатой мочалки. Тело слегка дрогнуло, когда медленно, почти лениво, прикосновение спустилось, и мочалка легко коснулась плеча, а затем начала скользить по лопаткам и плечам.       — А ты как вошёл? — Томми убрал чужую руку с глаз.       — Сквозняком.       Мочалка ленилась скользить дальше, погружаясь в рельеф мышц груди, торса, вычёркивая усталость. Пена текла, её подхватывали ручейки горячей вода и они стекали по ногам, что Томми боялся двинуться, чтоб не ёбнуться.       — Признавайся, долго стоял под дверью? — он хихикнул.       — Достаточно, чтобы захотеть помыться вместе. Но не настолько, чтобы тебя жалеть.       Голос звучал настолько буднично, что Томми не выдержал и захихикал, решив ненадолго замолчать, уткнулся губами в щетинистую щёчку и поцеловал.       — Долбаёбик ты, Йост.       Рука на животе сдвинулась ниже, но не спеша, вновь изучая мокрую кожу под пальцами. Йост еле слышно хмыкнул и поцеловал Томми в плечо.       — Не выгонишь же.       — Раз влез через щель, как кот… — Томми приподнял бровь. — …то, считай, прописался.       — Кот, говоришь? — скартавил Йост и чуть куснул за мочку уха. — Ты бы слышал, как я скрёбся.       Но рука уже скользнула ниже — по внутренней стороне бедер, достигнув ягодиц, где пена сочилась между пальцами, оставляя мокрые следы.       Йост не спешил, тщательно изучая каждую складку и изгиб, разглаживая усталость. Аккуратно протёр мочалкой кожу и поставил её обратно на полочку. Затем другой рукой провёл по животу, опустился по боку, вернулся к бедру и, наконец, осторожно взял член в руку. Томми напрягся и издал лёгкий стон.       Руки Клейна на теле — тёплые, плотные. Эти прикосновения были куда увереннее остальных.       Таммеметс растёкся в моменте. Рука задала ленивый темп — скользила по всей длине, иногда задерживаясь на крайней плоти, изредка сжимая головку чуть сильнее.       За ухом чмокнули поцелуи, опускаясь к шее, слегка покусывая по пути к ключицам, возвращаясь. Йост прихватывал мочку передними зубами, чуть оттянул, улавливая вибрацию стона пальцами, лежащими на рёбрах. Почувствовав отклик, поднялся выше, провёл языком по уху, но, был мягко послан — глухой, раздражённый вздох только подогрел интерес.       Пальцы на рёбрах скользнули к соску, нащупали его неожиданно резко. Томми вздрогнул, дав Клейну повод усмехнуться и почувствовать линию допустимого, поиграться с ней, но не отступить — теперь осторожнее, он ласкал ореол, круговыми движениями мягко дразня сосок под горячими струями воды.       Таммеметс провёл рукой по лицу, откидывая мокрые волосы со лба, открыл глаза — всё плыло.       Темп на члене чуть ускорился, вторая рука всё ещё играла с соском — теперь медленно, с нажимом, потом неожиданно оттянула его, и Томми всхлипнул. Он перехватил Кляйна за запястье и мягко направил руку к себе на шею.       Это было странное чувство — дать сжать себе горло. Рука сомкнулась аккуратно, Томми закатил глаза, выдохнул, и тело размякло.       Для Йоста это было ещё более странным чувством — сжимать горло любимого человека по его просьбе. Но ещё страннее было бы отказать.       Рука прибавил ритм. Губы Йоста снова прижались к шее, оставляя горячие поцелуи, запечатывая молчаливое. Он чувствовал, как тот вот-вот кончит. Чтобы Томми не грохнулся, опустил руку с шеи на бедро — мягко, но уверенно поддерживая.       Таммеметс попытался что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Изо рта вырвалось только прерывистое дыхание и влажное, сдавленное «м-м-м».       Губы еле слышно выдохнули его имя — коротко, хрипло.       Клейн усмехнулся:       — С лёгким паром.       Щёлкнул чайник.       Пар стёк с зеркала, с кожи, с пальцев, ещё державших чужую ладонь. Томми всё же помылся. Не на своих силах — но начисто.       Вечер закончился за столом: с чаем, курабье и тупыми шутками. Мир за окном плавился в карамель, мацони в небе сменился киселём.       А Таммеметс отдохнул хоть сегодня.