ты приобрёл опыт

и никогда глаза не закрывать, и всё, что происходит, до конца осознавать.

Он просыпается за секунду до того, как зазвонит телефон. Ему так часто звонят по ночам, что он, кажется, научился чувствовать звон электричества в проводах, который предваряет звон. — Алло! Алло! Я слушаю! — хрипит он в трубку. Оттуда на него гудит далекий ветер и пару секунд он думает, что этот звонок — случайный розыгрыш, глупая шутка загулявших подростков, которые терроризируют случайные номера, но потом сквозь гул прорывается голос. Он не может понять, женщина то говорит или мужчина, но это и не важно. — Подъезжайте завтра на ранчо к десяти. Вас встретят. С той стороны вешают трубку, а он так и стоит, крутя на пальце провод и задумчиво глядя в зеркало, висящее прямо над телефонной тумбочкой. Да. К десяти на ранчо, отлично. Он переводит взгляд на часы, стучит по ним, чтоб включить внутренний фонарик и щурится от резкого, хоть и тусклого света. Пять утра двадцать три минуты. Ложиться уже не имеет смысла. Раннее утро кусает его за пятки холодком, но скоро от него не останется и следа, холод будет съеден раскаленным днем южного июня. Он потирает глаза и идет в ванную комнату, где его тут же окружает золото и зелень кафельной плитки и звонкий стук воды, набирающейся в ванну. Он лежит в ней, кажется, целый час, прежде чем вылезти и наконец посмотреть на себя в зеркало основательно. Сегодня ему не нужно быть излишне. Ему нужно быть достаточно. Ранчо. Да, несбыточная мечта половины местных журналистиков и не в меру любопытных студентов гуманитарных специальностей. Что же там, на ранчо? А правда, что они обкуриваются шмалью и спят друг с другом все вместе на глазах у детей, живущих со своими нерадивыми матерями? А правда, что их Отец и вправду отец всех этих детишек? Или же наоборот — жители ранчо блюдут чистоту, а этот их пресловутый Отец ни разу не касался женщины иным способом кроме как для благословления? Он встряхивает головой, тяжелые капли падают с волос на плечи, чертят полосы по бледной коже, а потом стекают на загоревшие предплечья. Загар липнет к нему очень легко, делая и так золотистую кожу смуглой. Так где же правда? Он не знает, хотя и в курсе некоторых отдельных аспектов больше, чем другие любопытствующие. Все-таки, он отличный журналист. Этот их Отец, называющий себя Воскресеньем? интересует его больше всего. Зачем узнавать, какими наркотиками упарываются тамошние идиоты перед тем, как валяться на траве в компании других голых и тупых, если главная загадка — вот она. Воскресенье, Воскресенье, Воскресенье. И так каждый день недели. И что он за птица? Он сушит голову полотенцем, надевает домашние шорты и на скорую руку завтракает перед тем, как пуститься в долгий и сложный путь по вешалкам в шкафу, а одевшись — наконец-то просыпается до конца и обретает суть. До ранчо ехать час, так что по дороге Авантюрин заскакивает в севен элевен за кофе и сидит на капоте, греясь в лучах уже жаркого солнца, которое нависает над холмами тяжелым белым шаром. Глазное яблоко. Он даже немного ждет, что сейчас солнце наконец-то обратит взгляд на него и моргнет, погрузив на мгновение миг рассвета в миг полуночи. Всё кончается, когда мир обращает на тебя внимание. По радио передают хиты прошлых лет, музыку плохо слышно от свиста ветра, рвущегося в открытые окна его олдсмобиля, но некоторые строчки все равно долетают до ушей и всю оставшуюся дорогу в голове упорно крутится что-то там про женщину по имени Элеанор и рис в церкви, а потом сменяется глухим вокалом Боба Сигера. Ain't around to loving, and I must run, в таком вот духе. На подъезде к ранчо, уже когда Авантюрин круто закладывает налево и входит в поворот, радио щелкает волной и включает хит-парад этой недели. Малышка Робин поет так чисто, что волны не могут передать её голоса. Авантюрин смеется как дурак. Симпатично у них, что есть — то есть. Деревянные строения, когда-то бывшие сараями для лошадей, члены семьи переделали под жилое пространство, так что пространство стало похоже на бунгало у озера. Только вот озер здесь нет. Холмы, высокие кактусы, подпирающие белесое от жары небо, какая-то птица, сужающая круги. Авантюрин вылезает из машины, поправляет солнцезащитные очки и проверяет, при нем ли его диктофон. Конечно, при нем. Пустая кассета для записи ждет своего часа, как и маленький блокнот в нагрудном кармане, если интервьюируемому будет так удобнее. Диктофон он все равно включит. Пусто, так пусто, будто все вымерли, только слегка дрожащая штора выдает присутствие здесь людей. За ним наблюдают. Авантюрин проверяет наручные часы и хмыкает. Две минуты до назначенного времени, сегодня он поразительно пунктуален. Дело в том, что пунктуальность тоже можно использовать инструмент. Время, в которое ты приходишь — вот первое впечатление о тебе, как о человеке, и ты волен сам выбирать, что делать с такой возможностью. Авантюрин играет со временем, со своим внешним видом, с тем, как он смотрит на людей из-под очков. Всё в мире — для него, нужно повторять это себе почаще. Ровно в десять часов на крыльце самого дальнего домика появляется человек и принимается уверенно шагать в его сторону. Авантюрин узнает его сразу. Он никогда не видел Воскресенья лично, да даже фотографий его в газетах не печатали, но зато люди поговаривали. А когда поговаривают — остается только слушать. Синяя рубашка, прямые белые штаны, босые ноги, ах, аве, матер дей, аве, матер долороса, длинные волосы, слегка растрепанные так, чтоб солнце, проходя сквозь них, подсвечивало все самое лучшее. И снова солнце. Авантюрин думает, что Отец семьи должен быть старше, но Воскресенье выглядит его ровесником, если не младше, и шагает он как мальчишка, как хороший, прилежный мальчишка. Из Юты, например. Авантюрин улыбается и делает шаг навстречу. Если тебя заставили ждать, хотя бы протяни первым ладонь для рукопожатия. Если хочешь выстраивать коммуникацию, сделай так, чтоб другой стороне с тобой было хотя бы так же некомфортно, как и тебе с ней. Базовые правила. Авантюрин не верит в дружбу с героями его материалов. — Добрый день, — говорит ему его новый герой. Жертва. Тут уж как пойдет. Авантюрин протягивает руку. Двумя ладонями, да, ловит, как в клетку. Авантюрин выдергивает из этой хватки свои пальцы и кивает головой в качестве приветствия. — Разве же это день — десять часов утра? — улыбается он в ответ. — Мне лестно, что из всех журналистов, вы решили встретиться именно со мной. Почему? И солнца свет, и шелест трав. — Это уже интервью? — спокойно спрашивает Воскресенье. — Если да, то нам лучше пройти в дом. Здесь слишком жарко. Если нет — тем более нам лучше пройти в дом и поскорее начать. Мы придерживаемся некого расписания, и мне бы не хотелось растягивать наше пребывание на улице, поскольку оно может помешать живущим здесь выполнять свои дела. — Какие дела? — Авантюрин сдвигает на нос очки и щурится, осматриваясь вокруг. Никого нет. — Дела, поддерживающие жизнь в общине, как ток крови поддерживает жизнь в теле. — Вы считаете себя мозгом или сердцем? — Давайте уйдем с солнца. И Авантюрин соглашается. В домике, куда они пришли, стоит мягкий полумрак, плотные шторы скрывают окна и не дают свету проникать внутрь. Только узкая полозка его прорывается сквозь этот диктат ткани и лежит на полу, разрезая деревянное покрытие на части. Та и не та сторона. Поди разбери. Совсем слегка пахнет пылью, тканью и почему-то кофе, зато совсем не пахнет благовониями, травкой или каким-то людьми, желающими предаться свальному греху. — У вас тут очень приятно, — замечает он, усаживаясь на диван, который ему указал Воскресенье. — Скажу на чистоту, совсем не такого ожидаешь, приезжая в религиозную общину. Не то, чтобы у меня есть какие-то предубеждения против вас лично, но я, конечно, подвержен влиянию культурных паттернов, которые последнее время довольно часто изображают всяческого рода новые религии как сборище странных людей в мареве травяного дыма. — И обязательно в разноцветных шароварах, — спокойно улыбается в ответ Воскресенье. — Я не думаю, что в этом смысле новые религии, как вы говорите, новые религии сильно отличаются от общепринятых. Ранние христиане вообще собирались в катакомбах. — Не от хорошей жизни. — От страха общества перед новизной. Хотите кофе? Вопрос своевременный и очень предусмотрительный. Кофе из магазина уже давно выветрился из его тела через пот, так что Авантюрин соглашается. Вряд ли ему прямо сейчас подсыпят цианид в чашку, да и в целом отказываться от такой возможности было бы неправильно. Дай ему волю, он будет пить из всех подставленных бокалов, ища тот, в который яд все-таки положат. Ну или димедрол, тут уж как повезет. Воскресенье отходит видимо в кухню, скрытую за шторкой из бусин, когда он проходит сквозь них, бусины, раскачиваясь, тихонько звенят, практически на грани слышимого, но этот звон как бы застревает в невыспавшейся голове Авантюрина, и он слушает его, и слушает, и слушает, и слушает. Пока перед ним не ставят чашку. — Спасибо, — говорит он, кивнув. Воскресенье садится в кресло напротив, ставит на подлокотник стакан води и складывает руки, сцепленные в замке на коленях. — Думаю, теперь мы перейдем к более формальной части. Вы не против диктофона? — спрашивает Авантюрин, и Воскресенье на диктофон соглашается. Ну душка. Он достает из сумки диктофон и пустую кассету, возится с крышкой, пытаясь одной рукой держать чашку, а второй — засовывать кассету, справляется с этим и нажимает кнопку. — Воскресенье — это ведь не ваше настоящее имя, — говорит он. — Как будет удобно, чтоб я к вам обращался? — Я бы предпочел, чтоб вы избегали конструкций, которые потребуют использования обращений, — очень чопорно отвечает Воскресенье. — Что касается имени, да, конечно, в паспорте у меня написано другое, я не думаю, что это имеет какое-то значение. Паспортное имя ничего не говорит о человеке. Ведь вас же зовут не Авантюрин, однако ж вы предпочитаете подписывать статьи именно так. — Туше, — Авантюрин поднимает руки ладонями вперед, вроде как сдаваясь. — В вашей общине все люди отказываются от своих старых имен? — Нет, но люди могут выбрать, как они хотят, чтобы их называли. Имя — это важная часть человека и было бы нехорошо навязывать его. Авантюрин отпивает кофе и чувствует на языке сладость, хотя и не просил добавлять сахар. Его мысли были прочитаны, взвешены и учтены. И найдены легкими. — Почему вы выбрали меня? Я знаю, что многие мои коллеги пытались связаться с ранчо, а некоторые, возможно, до сих пор ползают здесь, прячась под кактусами. Воскресенье легко улыбается. — Ну что вы, под кактусами никто не прячется — погода не располагает. Да и что можно узнать о нас с такой неудобной наблюдательной площадки? Что мы, как и все люди, ходим под небом? — Вы — не все люди. — Не все, — соглашается он. — Однако дела это не меняет. Да и потом — интерес к нам со стороны журналистов поубавился в последнее время, потому что мы не даем поводов. Так что скорее стоит спросить иначе: почему вы выбрали нас? У вас закончились политики и золотые детки для интервью? Тут ведь как — огорошиваешь человека правдой, а потом ври столько, сколько хочется. Тебе все равно поверят, зачтется твоя тупая, тяжелая искренность. — Потому что мне кажется, что вы, господин Воскресенье, не тот, кем пытаетесь казаться. В отличии от моих подкактусовых коллег, я не подозреваю ваше собрание в повальном употреблении всего, что употребляется, зато вижу в вас потенциал не духовного лидера, а обыкновенного шарлатана, лечащего наложением рук. После такого тебя либо начинают считать блаженным идиотом, который не умеет вовремя промолчать, либо смертельно обижаются. Авантюрин ставит на первое. Он смотрит на Воскресенье, а тот все так же сидит, сцепив пальцы в замок на коленях, и почти ничего не выражает своим извечно-печальным одухотворенным лицом. Хороший мальчик из Юты, очень хороший, воспитанный. — О, — говорит тот. — Что ж, это было честно. Если бы все люди, Авантюрин, были честными тогда, когда они ожидают правды от других, мы жили бы в лучшем мире. Я решил согласиться на интервью с вами, потому что мне показалось, что это будет интересно. Вы пишете для ряда изданий, половина из которых — желтые газетки, а вторая половина — вполне респектабельные издания. Мне стало любопытно, кому первому вы тиснете свой материал о нас и под каким соусом подадите. — И вы не боитесь репутационных издержек? — спрашивает Авантюрин, подняв одну бровь. — Какая может быть репутация у религиозной общины? Я буду рад, если вы не напишите, что у нас принято есть младенцев. И на том спасибо. — Хорошо. Душно здесь. Авантюрин чувствует, как струйка пота стекает по шее за воротник рубашки. Тихо гудит вентилятор, ничуть не облегчая ситуацию. Он смотрит на Воскресенье и видит не его, а светлое пятно на фоне полумрака. Ну вот, думает Авантюрин, надо больше спать и меньше пить. И мысленно улыбается. У него есть еще, что спросить. — Приехав в здешние места два года назад, вы сразу решили, что организуете свою общину именно здесь? Воскресенье не реагирует. Ну, конечно. — Я не думаю, что мысль об организации общины может прийти в голову в процессе долгих размышлений. Это даже не мысль, а так, стечение обстоятельств. Люди сами приходят, когда у тебя есть, что им дать. — И что же? — любопытствует Авантюрин, смахивая со лба челку. — Сами узнайте, — Воскресенье пожимает плечами. — Вы ведь журналист. Сестра всегда смеется над тем, что он переносит жару сильно хуже, чем она, хотя, казалось бы. Это все из-за твоих волос, говорит Долорес и треплет ему макушку, ты слишком похож на отца, он тоже мучался нашим летом. Поэтому теперь Авантюрин живет в одном из самых жарких штатов. Чтоб не расслабляться, да. — Что ж, — он отпивает еще кофе. — Тогда я буду задавать вопросы и пытаться из ваших ответов вычленить для себя это «что-то». — Мудрый выбор, — внезапно весело хмыкает Воскресенье. — И так, вы приехали с Соленого озера два года назад. Почему вы решили покинуть родные края? И снова не реагирует. Вообще-то информация о том, когда и откуда приехал этот тип — гордость Авантюрина, не самая главная, но тем не менее. Нужно гордиться даже мелочами, так вот, нужно гордиться даже мелочами. Гордиться нужно, блять. — У меня возникли разногласия с тамошней общиной. — В смысле с церковью Святых Последних Дней? — О да. С кем же еще, — Воскресенье наконец размыкает пальцы и берет в руку стакан. — Мы повздорили с одним из лидеров, и я уехал. Это не было спонтанно, вообще-то я давно планировал переезд, но всё находил отговорки. Знаете ли, Авантюрин, сложно покидать родные места, даже если уже не питаешь к ним привычной любви. — Знаю, — отвечает Авантюрин прежде, чем думает. Воскресенье удовлетворенно кивает. — Вот поэтому вы и проводите интервью. Все очень просто: не имея опыта побега, не обретешь опыт нахождения нового места. Я пытаюсь построить такое место. Вот и все. — На старом ранчо, где снимали вестерны, посреди ничего в двух шагах от мегаполиса? Воскресенье улыбается почти открыто. — Надо же с чего-то начинать. Тем более, что теперь это не ранчо, а вполне приличные домики для жилья. Лошади у нас, конечно, есть, но они используются не для трюкачества, а для успокаивающих тело и душу прогулок по окрестностям. Красные закаты особенно красивы, когда смотришь на них, сидя на коне. Сразу кажется, что ты здесь вместе со всем миром. Растворяешься в нем, да. Будто бы все вокруг упорядочено на столько, что частного случая нет и не может быть. Авантюрин возвращается домой уже под вечер, потому что после интервью, которое тот быстро сворачивает, ему показывают коней, ранчо и скалы. Его цапает за ногу мелкая колючая поросль, он забывает очки в домике Воскресенья и едет домой, радуясь только тому, что солнце находится за его спиной. Длинные тени делают мир плоским и двуцветным. Красный и глубокий синий. Он звонит из квартиры и говорит: — Я забыл у вас очки. Когда могу подъехать, чтобы забрать? На том конце обнаруживается сам Воскресенье. — Послезавтра у меня есть свободные пару часов. Заберете очки и обсудите все, что не успели сегодня. Вот это — настоящий рай, не сад эдемский, а ванна. Как переехал в эту квартиру, так и радуется ежедневно. Ванна и кондиционер. Все признаки шикарной жизни для не менее шикарного Авантюрина. Кажется, он засыпает в воде, положив голову на бортик, не соскальзывает вниз, не ударяется головой, не тонет трагически, просто находит себя плывущим внутри полудремы, вылезает и голышом тащится на кухню, чтоб сделать себе виски сауэр. Стоит, капает на пол и взбивает белок. Такие вот нынче развлечения у людей искусства и культуры, у собак еженедельников и ежемесячников. С коктейлем он забирается обратно в совсем уже остывшую воду и лежит там, погрузившись с головой так, чтоб наружу торчал только нос и рука с бокалом. Чудеса, которые Авантюрин бы не променял ни на что. Повторить два раза. Повторить два раза. Он лежит и вяло тонет, то в мыслях, то в воде, то в бокале. Смешной тип этот Воскресенье. Такой таинственный, а на деле — мормон-раскольник, сбежавший от своих в мир соблазнов, чтоб и там держаться за предыдущие постулаты. Интересно, кофе он не пил тоже идейно? Зачем тогда налил Авантюрину? Возможно потому, что душу того уже спасать смысла не было. Смешной. Однако ж и напрягающий. Авантюрина преследует мысль о том, что, как он знает кое-какие вещи о Воскресенье, так и тот в курсе о нем. Да, он, конечно, говорит, что любой свой секрет продаст за хороший чек, но есть такие вещи, которые даже не секреты, а родимые пятна. Не сковырнешь без последствий. Авантюрин не скрывает ничего о себе, он просто не говорит, пока не спросят, а его и не спрашивают. Когда он наконец добирается до кровати, ему звонит Елена, и следующее бесконечное количество времени он пытается поговорить с ней так, чтоб услышать ее ответы за лаем Счетовода. Счетовод испытывает к Авантюрину теплые чувства и, кажется, чует его даже по телефону. — На какие постулаты опирается ваша вера? На улице еще жарче, Авантюрин сидит с платком в кармане рубашки, чтоб вытирать набегающий пот, а Воскресенье это как будто не касается. Демонстрирует беззастенчиво свою святую сущность, показушник. Сегодня он вообще во всем белом, только в ухе блестит маленькая серьга-висюлька золотого цвета. Вот что случается с добропорядочными мормонами, которые прекращают платить церковную десятину. Жестокий мир разврата. — Вера и есть постулат. Ей не нужно на что-то опираться. — Тогда переформулирую: по каким законам вы живете здесь? Не в царствии земном, а на ранчо. В Семье, как это принято называть в газетах. Снова предложил ему кофе, но в этот раз с колотым льдом, тоже сладкий. Холодный сладкий кофе — это повод жить. Воскресенье весь светится. Авантюрин ждет момента, когда он спросит, чувствует ли Воскресенье себя богом или дланью его? Это самый интересный вопрос, хотя с Богом у Авантюрина сложные отношения. Всё-таки, он Его любимчик. — Наша община имеет в своем основании дом как концепцию не здания, но прибежища и людей, которые находят это прибежище в нем и друг в друге. Я полагаю, что человек, живущий в нынешние смутные времена, имеет большие проблемы с тем, чтобы найти себя и свое место, а в общине мы считаем одной из высших добродетелей уместность и подходящесть. — От каждого по способностям? Да вы социалист! — Я христианин. Моя вера предполагает уверенность в том, что каждый человек рожден способным на что-то, и мы все здесь пытаемся найти такое дело, что будет приносить и пользу, и радость. — А как у вас обстоят дела с веществами, изменяющими сознание? Воскресенье совершенно по-птичьему склоняет голову к плечу и улыбается, улыбка у него перевернутая. Идеальная внешность для того, чтоб играть роль ангела. И волосы у него светлые-светлые, светлее, чем у Авантюрина, чья голова на фоне Воскресенья выглядит будто бы покрытой соломой, но это сравнение не рационально. Они находятся на разных уровнях реальности. — Человек слаб. Человеку страшно, а вечно бороться со страхом — значит вечно ему проигрывать. Я не вижу проблемы, например, в курении травы или в умеренном употреблении алкоголя. — Конечно, все-таки вино — кровь Христова, — хмыкает Авантюрин. — А вы — верующий? — спрашивает Воскресенье. В одном глазу у тебя райский сад, во втором — тьма адов. Он закрывает ладошкой тот глаз, который отвечает за тьму, и смотрит на мать, на то, как она наклоняется, целует его в лоб, а потом выпрямляется и берет его за руку, отнимая ту от лица. Смотри обоими. Так получается жизнь. Долорес идет чуть впереди и ничего не знает о лебедях, журавлях, адах, раях и том, как подкинутая вверх фишка падает на сукно так, чтоб встать на ребро. — Последний раз я был в церкви в детстве. Это было довольно далеко отсюда, да и давно. — Может вам воды? Погода даже для местного лета — просто кошмарная, что уж говорить в сравнении с местами, где солнце не пытается выжечь человека с земли. Авантюрин качает головой. — Нет ли у вас шампанского для слабого человека? — спрашивает он в шутку, но Воскресенье вполне серьезно отвечает, что шампанского нет, зато есть пиво из холодильника, и Авантюрин соглашается на пиво. С долькой лимона. Вот это жизнь, вот это жизнь. А вот это — смерть. Кажется, он уже не берет интервью. У сектантов нет ничего такого, что могло бы всколыхнуть внимание публики, а писать очередную статейку про странных дядек и тётек в белых балахонах Авантюрин не хочет. Не его уровень. Да, он даст беседу с Воскресеньем через недельку, но уж точно не на первой полосе. Где-нибудь там, между рецептами пирогов и рекламой холодильников, там, где домохозяйки захотят почувствовать себя сведущими в социальном положении. Воскресенье все не возвращается, и Авантюрин, придавленный к земле весом своей одежды, плетется за ним на кухню. — Что-то с холодильником, — грустно сообщает Воскресенье. — Льда, кажется, не будет. Он сидит на корточках перед агрегатом и кажется самым земным человеком из всех возможных, но Авантюрин знает, о, он знает, что Бог шельму метит, и высматривает сложенные за спиной крылья, которые прячутся в солнечном свете, льющемся из-за жалюзи. Кажется, даже находит. — Ничего, и без льда нормально, — машет он рукой и подает её Воскресенью, чтоб тот наконец встал и поднял крылья с земли. Тепловой удар, думает Авантюрин, страшная вещь. Никого не щадит. С пивом ему становится как-то легче, хотя тяжелеет голова и сердце будто пропускает пару ударов. Льда нет, зато есть лимон. Прекрасная, чудесная религиозная община. Может, если поискать в ящиках, тут найдется и коктейльный зонтик, вяло смеется он сам с собой. — Если вы говорите, что община — это место, которое могло бы стать домом, то думаете ли вы, что её влияние стоит расширять? Многие люди нуждаются в доме и поддержке. — Конечно, — Воскресенье делается очень серьезным. — Но дело в том, что необходимо не расширение, а коренные изменения в социальном устройстве. Люди, живущие в условиях иллюзии свободы, не могут понять, что это — всего лишь иллюзия. — А что делать? — фыркает Авантюрин. Пиво, пиво, что ж с тебя так развезло. — Тотальная несвобода, но все вокруг знают, что несвободны? Воскресенье складывает руки на коленях. Снова. — Нет. Сон. В утопическом мире, который невозможен, как и любая утопия, мир стал бы подобен сну доброго бога. Не требующим сомнений. — Но что же делать с реальностью? — Я думаю, — говорит Воскресенье, а голос его печален и полон скрытой музыки, — я думаю, что в реальности нам просто нужно найти хорошего, мудрого человека, который сможет провести нас сквозь иллюзию свободы и ужас плена к чему-то третьему. — Ха! Говорю же — социалист. Воскресенье с ним не спорит. — А вы как видите будущее человечества? — спрашивает он. Авантюрин делает рукой жест взлетающего самолетика, потом роняет её себе на колено и говорит: «Бум!» Будущее рисуется ему в исключительно ярких красках мировой войны. Он надеется, что бомба, по крайней мере, свалится прямо на его дом. — Это в вас от мук иллюзий, — говорит все такой же печальный Воскресенье. — Смерть еще никого не освобождала. — Этого-то я и боюсь. Дома Авантюрин думает. Он, телевизор, мартини, мартини, мартини. Что мы делаем? Он закрывает рукой один из глаз, но тут же забывает, который, и убирает ладонь. Мало ли. Воскресенье смешит его и завораживает. Живущий в своем мире будущей утопии с мудрым и добрым у власти, он не может не восхищать вполне себе реалиста Авантюрина, который, в свою очередь, живет в мире настоящего, где ни умных, ни добрых не наблюдается. Трагическое несоответствие. Мартини, мартини. На котором из них он снова звонит на ранчо? Это не относится к делу, вымарать при верстке. — Очки вы забрал, — говорит Воскресенье. — Почему вообще обязательно встречаться в вашем клоповнике? — спрашивает Авантюрин. — Пойдемте в бар, посидим, как люди. — Мне не нравятся бары. Там шумно и слишком людей. — Вы живете в общине. — Это не то же самое. Авантюрин приглашает его к себе домой. Воскресенье по необъяснимым причинам соглашается. Не иначе, как и на него действует чудо, даденное Авантюрину от рождения. Все, что ты хочешь, будет твоим, а Я посмотрю, что с тобой после этого станется. И голова у него по утрам никогда не болит. До прихода Воскресенья он успевает съездить в редакцию и сдать туда валяющуюся у него для таких случаев — невмоготу работать — мелочь, которую он пишет в моменты особого прилива сил, чтоб подстраховаться. Платят ему, конечно, не за то, но это держит Авантюрина и начальство в тонусе. Потом заезжает в пиццерию и магазин. Он чувствует себя странно, у него чешется спина, причем будто бы изнутри, приходится возить лопатками по спинке сидения и ругаться. Ему кажется, что он — немного не он. Оплачивая заказанную пиццу, он сперва промахивается рукой с деньгами мимо стойки, и рассыпает монеты по полу, а потом они вместе с кассиром дружно ползают и все это поднимают. Очевидно, нужно меньше пить. Он покупает томатный сок и сельдерей. Воскресенье появляется на его пороге точно в нужное время. Весь такой из себя приличный, даже одетый в обувь, что Авантюрин, конечно же, отмечает. — Это все еще интервью? — спрашивает Воскресенье с порога. — Нет, — говорит Авантюрин, — это пицца. — Хорошо, тогда можем перейти на «ты». Авантюрин отказывается. Это и правда пицца. Одна вегетарианская, мало ли, а вторая — с морепродуктами. Рыбы, хлеба, все такое. — Спасибо, — говорит Воскресенье, разуваясь перед входом в дом, — за приглашение. Хотя я все еще не очень понимаю, чем оно продиктовано. Вчера вечером вы были сильно пьяны, поэтому я думал, что, приехав сюда, найду вас скорее удивленным моим появлением. — О боже, — Авантюрин проводит его на кухню, — Если бы я забывал, что говорю в пьяном виде, то давно бы уже сидел без работы. Это часть моей профессиональной деятельности. — Напиваться? — Спаивать. Но для Воскресенья он все-таки ставит стакан воды со льдом. Хорошо, что купил томатный сок, можно сделать Кровавую Мэри. — Я просто подумал, вы там сидите у себя на ранчо и не видите человеческого мира. А как тогда строить утопию, если не знаешь, на что похожа реальность? — Сомневаюсь, что она похожа на это, — хмыкает Воскресенье, обводя глазами кухню-гостиную, и берет пиццу. С морепродуктами, однако. Стены пусты, а типовые шторы, закрывающие окно, вообще ничего не говорят о хозяине жилья. Только на кухонном островке стоит коктейльный шейкер и какие-то сухие цветы в мелкой вазочке, но и это выглядит так, будто поставлено здесь для демонстрации. Да. Реальность касается Авантюрина изнутри, и ему незачем выпускать её в окружающий мир. — Что вы делаете в свободное время? — спрашивает он, переводя тему. — Мы или я? — Как угодно, — он пожимает плечами и кладет голову на ладонь. — Если занят своим делом, то у тебя нет свободного времени. Только время на нужные занятия. — Звучит очень пафосно. — Как есть. Воскресенье на закате в квартире Авантюрина и Воскресенье днем в сухой духоте деревянных домиков ранчо — это, однако, две большие разницы. Окна выходят на холмы, точнее, на дома, которые стоят на холмах, но всё еще впереди. За холмами полыхает солнечный огонь, а ветер гонит стремительно густеющие облака. Похоже, что собирается дождь. Воскресенье сидит очень прямо, но скорее элегантно, чем скованно, его плечи облиты закатным светом ярче, чем это мог бы сделать неон вывесок вечно неспящих центральных улиц. Не золотой миг, миг огня. Авантюрин смотрит и падает в этот свет, как в воду. — И все-таки? — Я люблю играть на фортепиано, — признается Воскресенье и улыбается. Вот очередная тайна. Улыбки он раздает редкие и такие быстрые, будто их сдувает ветром, Авантюрин хочет подхватить одну и забрать себе. На добрую память. Не выйдет у него хорошего материала, ой не выйдет, даже если он сейчас споит Воскресенье, а потом переспит. Не за каждой придурочной сектой и кружком йоги стоит убийственный культ. Фортепиано, господи, да как мормоны отпустили этого светлого человечка, что он там такого сказал, чтоб рассориться с лидерами общины? Выпил чаю? Авантюрин все-таки делает себе Кровавую Мэри, кивком головы предлагает Воскресенью, но тот отказывается. Всяк человек слаб и имеет право глушить страх перед жизнью травкой и пивом. Всяк, да не он. Когда они заканчивают обсуждать досуг сектантов и журналистов, остаётся только вегетарианская пицца. Авантюрин говорит: — Мне всю жизнь везет. Авантюрин говорит: — Моя мать родила меня раньше срока во время краткосрочной поездки к родителям отца, поэтому я получил паспорт по праву почвы. Авантюрин говорит: — Положение вышло такое, что в итоге нам поднасрали все: и коммунисты, и капиталисты. Что же делать, мудрый человек Воскресенье, когда вас все бросили, ограбив? — Я не знаю, — говорит тот. — Мне жаль, что твоего дома больше нет. — Вот только не надо заманивать меня в свою секту, я на это не поведусь. У меня ипотека. Революция — страшная вещь потому, что внутри одной семьи могут оказаться сторонники двух лагерей, а умрут в итоге все. Мама посадила его на самолет посольства и перекрестила. Он запомнил ее быстро исчезающей точкой в пространстве взлетной полосы. — Кстати, — фыркает он, — совсем забыл спросить. Что думает ваша сестра о религии? Воскресенье складывает руки на коленях и смотрит на большие пальцы. — Вы хорошо осведомлены. — Любой дурак, имеющий глаза, увидит. Вы же ужас как похожи. Так что, Робин тоже рассорилась с Церковью? — Что-то вроде того. Мы мало общаемся, но я по ней очень скучаю. Начиная из одной точки, мы, в итоге оказались в совершенно разных концах мира. Авантюрин дергает плечом и догрызает сельдерей. Долорес сказала, это выход, и взяла ружье. Что делать, если кто-то сам рисует себе иллюзию, чертит облик Фата-Морганы по небу, и уходит отдавать себя городу и миру. Вот и получается: одни восстали против других, а в итоге Авантюрин сидит сейчас и пьет дурацкие коктейли в компании лидера какого-то не менее дурацкого культа и ждет, когда же их всех убьет огромной ядерной бомбой. Лучше бы, конечно, прямо в эту минуту. Воскресенье кладет руку поверх его ладоней и сжимает. — Я не могу помочь. Ни вам, ни кому-то еще. Но это пока, — говорит он. — А сейчас мне хочется, чтоб вы не делали себе еще одну Кровавую Мэри. Алкоголь притупляет страх жизни, я так говорил, да. Но он еще и притупляет её свет. — Помилуйте, — шипит Авантюрин и, убрав руку, злобно дергает себя за челку. — Только без проповедей. Вместо ответа Воскресенье убирает ему волосы от лица и аккуратно целует в уголок губ. Какой, однако, внезапный, непредсказуемый человек. С ним стоит сыграть в покер, если выдастся возможность. — Благословляете? — спрашивает Авантюрин и смотрит, как тот отреагирует. — Нет, делаю то, что могу. Восхитительная формулировка, конечно. Авантюрин целует его в ответ, долго, почти занудно, сперва верхнюю губу, потом нижнюю, потом снова верхнюю и так до тех пор, пока Воскресенье не кладет ему руки на плечи и слегка не отдаляет. Всё, отмаливание грехов закончилось? Конечно же нет. Утром Авантюрин отвозит Воскресенье в его эти дурацкие бунгало. Стойла лошадиные. — Мое имя — Какавача, — говорит он в спину. Тот слегка оборачивается и снова роняет эту свою скупую улыбку. — Я знаю. Конечно, черт, конечно. Разве он стал бы общаться с журналистом, прежде не выяснив про него ничего? Авантюрин узнает о том, что кандидата в сенаторы от штата застрелили во время встречи с избирателями, от своего знакомого полицейского. Галлахер кашляет, фыркает и ругается матом, причем делает это ужасно смешно, как старый киноактер. Когда убивают следующего политика, Галлахер не фыркает. Революция — такое дело, опасное. Массы всегда страдают. А вот частный террор от одной группы по отношению к государству — это всегда пожалуйста. Ранчо остается пустовать до тех пор, пока туда не наезжают полицейские. Авантюрин наблюдает фотографии Воскресенья в окружении приближенных по телевизору почти что круглосуточно. Ну спасибо, теперь интервью можно пустить и на первую полосу. Все, что ты хочешь, станет твоим и обратится в золото.