Академия

             Пол дрожал под шагами, будто сам не хотел, чтобы по нему ходили.       — Зачем такие сложности? — буркнул Остин, морщась. — Тайный проход к центру Академии на то и тайный, что его никто не знает.       — Но мы же узнали, — заметил Хаочень, и слегка провёл большим пальцем по ладони Цайэр, не выпуская её руки.       Малыш семенил впереди, освещая путь зелёным сердечком, и ворчал, будто про себя:       — Проход старый. Очень старый. Никто уже не помнит, кто ставил тут эти защитные печати и как они сработают, если потревожить. Может, пропустят. Может, сожрут.       Остин поднял бровь:       — Спасибо, успокоил.       Малыш важно щёлкнул челюстью:       — Древние печати… они как старые преподаватели. Всегда думают, что правы.       — А прав из них только Эликс, — подхватил Хаочень, не сдержав улыбки.       — Именно это я и говорю, — закивал скелетик, при этом световые пятна заиграли по стенам, выхватывая все больше странных образов на почерневшем камне. — Не всё древнее — хорошее.       Хаочень шёл следом, чувствуя, как воздух густеет с каждым шагом. Свет Малыша отражался от стен, будто от влажного камня, но свет не рассеивал темноту — она двигалась, как дыхание. И казалось, что символы складываются в лица, застывшие в крике либо в ужасе.       Цайэр, ступая безошибочно, тихо сказала:       — Здесь нет особой энергии смерти. Но всё равно что-то не то.       Хаочень коротко кивнул, хотя она не могла видеть — и просто сжал ладонь.       — Так могут чувствоваться эти самые печати.       — Еще неизвестно, есть ли они. Может, просто напугали, чтоб не совался никто, — хмыкнул Остин и полез в пакет за леденцом.       Малыш замедлил шаг и тихо добавил:       — Ну, если что, я предупредил.       Хаочень застыл, уставившись перед собой.       — Эффект пугания какой-то пролонгированный, — пробормотал он, вглядываясь вперёд.       Впереди, посреди коридора, вдруг вспыхнул мягкий оранжевый свет. На миг показалось, будто кто-то просто зажёг фонарь, но из полутени выступила женщина.       Высокая, стройная, в коротком чёрном платье и остроконечной шляпе. На ногах красовались блестящие сапоги до колен, шёлковые чулки мерцали в колеблющемся свете, а пояс с кружевами поблёскивал от капель чего-то похожего на кровь. Всё в ней было странно привлекательное, почти живое — пока она не подняла голову.       Лицо совсем не подходило телу.       Бледное, как фарфор, с трещинами у губ, пустыми глазницами и застывшей улыбкой, будто её когда-то вырезали из чужого лица и приклеили поверх. Из уголков рта стекала тонкая чёрная линия, похожая на нить расплавленного воска.       Когда она заговорила, звук вышел сразу из нескольких мест, как будто её голос отозвался эхом внутри черепа у каждого.       — Конфету, — прошептала она, тянуще, нежно, словно умоляя. — Дай конфету… и пройдёшь.       — Я против взяток, — хрипло заметил Остин, с сомнением разглядывая видение.       — Быстрее, — пискнул Малыш. — Наверное, это первая печать.       — То есть если не дать, — уточнил Остин, — она… что?       — Сожрёт, — живо подсказал скелетик. — Иллюзии неподвластны некромантии, но кушать могут.       — Не жалей, красавчик, — улыбка не стала шире, но что-то в выражении мёртвого лица изменилось, когда она повернула голову прямо к Хаоченю.       Цайэр стояла чуть впереди него, развернувшись так, будто слушала дыхание иллюзии.       — Эта энергетическая сущность чувствует запах и тепло.       Почему сущность надела чулки, Хаочень предпочёл не думать.       — Рыцарь света самый вкусный, — хихикнул будущий некромант.       — Может, тогда просто разрушить печать? — не обращая внимания на подколку, предложил помянутый рыцарь, инстинктивно двигаясь ближе к Цайэр.       — А это точно просто? — буркнул Остин, теперь с кривой улыбкой разглядывая существо.       — У тебя в пакете конфеты остались? — после мига раздумий спросил Хаочень, решив, что это тот случай, когда лучше не махать мечом.       Остин шагнул вперёд, но жуткая иллюзия уже наклонилась ближе, и воздух возле неё стал холодным, как лёд. Тело двигалось грациозно, лицо оставалось неподвижным — улыбка не менялась ни на миг.       Цайэр, не видя, но, вероятно, чувствуя напряжение, освободила ладонь и подалась к Остину. Выхватив из пакета бутерброд, она решительно метнула его по направлению к источнику ауры. Хаочень не успел даже моргнуть.       Удар оказался настолько точным, что попал стороной, намазанной маслом, уродине прямо в пустой глаз.       Раздался хруст — и по мёртвому лицу побежала трещина. Изнутри хлынул ослепительный, ядовито-жёлтый свет.       — Спасибо, — произнесла женщина сразу тремя голосами, — Делись — и пройдёшь.       Её кожа начала плавиться, как воск на огне. Фигура исказилась, платье осыпалось в пепел, а корзина с конфетами рухнула на пол, рассыпав сладости, светящиеся изнутри, как крошечные фонарики в форме маленьких тыковок.       Малыш довольно фыркнул, интенсивно замигав сердечком:       — Ну вот! Жадины не пройдут. Даже ведьма признала.       — Или просто не выдержала конкуренции, — мрачно заметил Остин, покосившись на Цайэр.       Хаочень все это время не сводил глаз с девушки, слегка приоткрыв рот. И только когда её пальцы вновь коснулись его ладони, он помотал головой, будто отгоняя остатки иллюзии.       От стен, казалось, все ещё доносилось эхом: «Делись… делись… делись…»       Воздух вокруг колебался, но опасная аура стремительно рассеивалась.       Хаочень стоял рядом с Цайэр и чувствовал, как медленно уходит напряжение. И вместе с этим — непонятную, почти смущающую лёгкость.       Она не видела, но действовала быстрее, чем он успел решить, как её защитить. И в этом было что-то нестерпимо живое, трогательное, не поддающееся логике.       Она защитила его…       Он повернул голову, улавливая аромат её волос, к которым нестерпимо захотелось прижаться губами.       — В следующий раз, — тихо сказал он, стараясь вернуть себе ровный тон, — предупреждай, прежде чем действовать так… эффектно.       Цайэр улыбнулась почти неуловимо.       — Я чувствую, когда нужно, — ответила она просто.       Остин фыркнул сзади, заглядывая в пакет:       — Я, вообще-то, без третьего ужина остался.       Малыш радостно констатировал:       — Зато с целыми глазами. Удачная сделка!       Коридор постепенно менялся — почти незаметно, но ощутимо. Символы на каменных стенах вели себя, будто живые, и казалось, что стены дышали — влажно, глухо, сдавленно. На их поверхности, словно по живому телу, пробегали тонкие нити света, будто кто-то вытягивал из воздуха узор, пронизанный энергией стихий. Эти нити сходились куда-то вниз, формируя под ногами призрачные сплетения, похожие на сосуды древнего существа, давно уснувшего в камне.       Хаочень шёл рядом с Цайэр сразу после Малыша, не сводя взгляда с колеблющихся стен. Он чувствовал, как в воздухе сгущается нечто незримое — возможно, приближалась следующая печать.       — Направление не меняется, — тихо произнесла Цайэр. — Но под нами… что-то есть.       Остин нахмурился:       — Под нами? Сколько этажей вообще у этой Академии?       Ответить никто не успел. Из глубины коридора донеслось эхо. Сначала одиночное, потом снова, затем целая череда — будто где-то далеко десятки бубнов отбивали мелодию.       И когда первый глухой удар прокатился под сводом, Хаочень понял, что это не эхо.       Это — счёт.       Впереди зашевелилась темнота.       Из неё, как из воды, всплыли фигуры. Плоть на них висела лоскутами, ссохшаяся, с серыми прожилками, а кости поблёскивали под полуистлевшей одеждой. Один, с вывернутой шеей, двигался будто танцор, сохранивший память о бале — плечи изящно вздрагивали в такт, а пустые глазницы поворачивались к невидимому партнёру. Рядом, согнувшись пополам, волочила ноги женщина — от прежней головы остались лишь кудрявые волосы, будто приклеенные к черепу, а из грудной клетки пробивались тонкие корни, раскачивающиеся в такт неслышимой музыки. Позади, у стены, на четвереньках двигался кто-то, похожий на ребёнка: его пальцы оставляли на камне кровавые следы, но ритм не нарушался — даже он полз в такт.       — Опять пугают некромантов мертвецами? — вздохнул Остин, останавливаясь рядом. — Никакой фантазии.       — Это точно печать, — взмахнул руками Малыш, отступая.       — А что она делает? — нахмурилась Цайэр, оборачиваясь к Хаоченю.       Тот все это время слушал товарищей лишь краем уха, охваченный странным ощущением.       Мертвецов вела мелодия — низкая, пульсирующая, сдавленная, но звучала она не в ушах. Пол под ногами вибрировал, и с каждым ударом вибрация входила глубже — в кровь, в кости, в самые центры духовной энергии. Даже зеленое сердечко над макушкой Малыша, казалось, запульсировало в ритм.       Хаочень слушал — и словно видел. Не глазами, а всей сущностью.       Движения мертвецов не были хаосом. Это был такт, повторяющийся с точностью ритуала.       — У танца мертвецов есть ритм, — будто на его мысли ответила Цайэр. — И он давит всё сильнее.       — Что-то мне не хочется оказаться в центре этой свистопляски, — пробормотал Остин.       — Волна, — выдохнул Хаочень.       Она исходила не от тел, а из самой ткани пространства. Каждый шаг создавал колебание, волны сходились и раздавались, вызывая ответ в его собственном теле. Свет внутри него, его духовная энергия, вдруг откликнулась — неосознанно, как дыхание в унисон чужому сердцу.       Он попытался удержать поток — и ощутил сопротивление. Свет бунтовал, не желая быть неподвижным.       Но что… если силой стихии света не противостоять, а войти в ту же фазу?       Он выровнял дыхание. Ритм танца бил в грудь, но он сумел подстроиться, помогло даже пульсирующее сердечко Малыша.       Пульс света и ритм смерти сошлись в точке, где страх перестал иметь форму. Он чувствовал этот ритм, и даже…       Хаочень изменил частоту своей духовной энергии, настроенной на танец мертвецов — едва заметно, как человек, поправляющий одежду пред выходом на люди. А потом — ещё.       И в тот миг внутри вспыхнула рябь света: тонкая волна, пробежавшая по телу и вырвавшаяся наружу.       Волна встретила колебание смерти — и поглотила его.       Звук оборвался. Мертвые застыли в середине шага, словно куклы, у которых обрезали нити, и осыпались, как женщина прежде — только без конфет. Кости рассыпались пеплом, тени растаяли, и лишь слабое сияние колебалось над полом, как затихающий аккорд.       Хаочень стоял посреди этой тишины, всё ещё чувствуя биение в груди.       Он осмысливал, что сейчас сделал. То не был бой. Это было понимание — как если бы кто-то открыл ему истину, давно заключённую в самом воздухе. Свет может быть волной. Он может не уничтожать, а уравновешивать. Это — его природа.       Цайэр шагнула ближе, осторожно коснувшись его ладони.       — Что это было? — спросила она тихо.       — Гармония, — ответил он. — Или… то, что от неё осталось.       Он замолчал, чувствуя, как в пальцах ещё дрожит остаток той ряби.       Остин присвистнул и показал большой палец вверх.       Малыш радостно замигал сердечком уже в своем привычном ритме.       — Ну вот! Кто не фальшивит — тот проходит!       — Хорошо, что я не хожу на танцы, — скривился некромант, которому на этот раз ничего не пришлось делать.       Хаочень едва их слышал. Это была настоящая новая техника, которую он только что создал сам!       Продвигаясь далее по коридору, он понял, что свет вокруг стал чище: ровный, холодный, словно его собственная энергия очистила воздух от гнили. Малыш, подпрыгивая, радостно щёлкал челюстью, и этот звук странно разряжал напряжение.       — Печати тут рассчитаны на детей? — бурчал Остин под нос.       — Последняя была опасной, ей просто не дали времени проявить всю свою мощь, — возразила Цайэр, и сама крепче взялась за ладонь Хаоченя.       Этот легкий интимный жест вывел его из раздумий.       Он повернул голову и сжал в ответ тонкую изящную руку девушки.       — Как часто тут стоят печати? Мне кажется…       Он не успел договорить…       — Мы уже в её действии! — выдохнула Цайэр, замирая на месте.       — Точно, — согласился Остин. — Просто было так много света, что мы и не заметил сразу.       Малыш заморгал сердечком и быстро зашипел:       — Я не знаю! Никто не знает, что дальше! Но… я бы не шёл первым.       Пыль впереди дрогнула. Тьма зашевелилась — как дыхание, вдох и выдох.       — Осторожно! — воскликнул Хаочень, инстинктивно прикрывая Цайэр.       Но было поздно.       Их тени вытянулись, будто подчиняясь невидимому художнику. А потом — поднялись.       Сначала медленно — как дым, потом явственнее, пока не обрели очертания.       Его собственная оказалась чуть выше, чем он сам, с лицом суровее и глазами, в которых свет напоминал яростный огонь.       Тень Цайэр была тонкая, с пустыми глазницами, она держала глазные яблоки в ладонях и поднимала их, будто искала свет. С запястий стекали чёрные дорожки.       У Остина ожило сразу две тени. Одна была похожа на него, но серые глаза были пустыми, равнодушными, в них как будто застыло Ничто. А другая не принадлежала человеку. Огромная, она имела восемь голов и норовила укусить человеческую за шею.       — Прекрасно, и тут ты, — пробормотал Остин, но больше не смог ничего сказать, с отвращением глядя на игру теней.       Цайэр стояла неподвижно, чуть повернув голову, словно слушала невидимую музыку.       — Они не нападают, — произнесла она. — Они отражают.       И действительно, тени излучали ауру, даже чем-то похожую на своих хозяев, но лишенных души. Аура постепенно распространялась дальше. С каждым ударом сердца становилось труднее различить, где кончается тело и начинается отражение.       Хаочень вдруг понял, что смотрит в собственные глаза.       В них отражалось не зло, не боль и даже не страх — сомнение.       В одном этом горящем взгляде он увидел себя таким, каким боялся стать: героем, который не успел. Рыцарем, чей свет иссяк, потому что он потратил его на то, что неважно. Тень двинулась медленно, с тем же точным жестом, которым он когда-то прикрывал Цайэр, — но теперь в этом движении было отчаяние. Оно спасало, потому что не могло иначе, даже когда уже было поздно       — Это аура… отчаянья, — сглотнув, выдавила Цайэр.       Аура теней ощущалась всепоглощающе: резкая, направленная, как удар клинка.       Малыш не понял и попятился ближе к Остину.       А Хаочень стоял, не в силах отвести взгляда.       Свет внутри него дрогнул — и отразился во взгляде тени.       Но тут его внимание переключилось на другое — и собственные промахи вмиг перестали быть значимыми.       Он заметил, что Цайэр едва заметно зашаталась, как под порывом ветра.       Тень рядом с ней изменилась, превратившись в изломанную, тонкую фигуру, вытянутую и потерянную, словно звук, что застрял между вдохом и выдохом. Лицо было обращено в их сторону, но губы шевелились беззвучно.       И чем внимательнее Хаочень всматривался, тем яснее понимал: она зовёт его. Молча. Без звука. Как будто всё вокруг поглотила тишина, где не существует ни имени, ни отклика, ни ауры.       Он хотел ответить, но голос не поднимался.       Свет в груди бился, но не находил выхода, будто не мог пробить невидимую стену. Цайэр сделала шаг, не осознавая, что тянется к тени — к самой себе. И тогда Хаочень ощутил её страх, как собственный: страх остаться одной в мире, где никто не слышит, даже когда она кричит.       Он сжал её ладонь, сильно, до боли, чтобы удержать связь, и потянул к себе.       Пальцы дрожали, и в этом простом движении было всё, что они могли сказать без слов. Свет отозвался в его груди, отозвался в ней — слабым откликом, как нота, найденная на слух.       Даже если все думают, что поздно — он спасёт.       На мгновение коридор будто ожил, тени вздрогнули, растворяясь в ослепительном импульсе, и воздух снова стал чистым.       Тени Остина больше не двигались поодиночке. Мёртвый свет, что струился по полу, стекался к ним, собирая обрывки силуэтов, и через миг обе фигуры слились в одну.Она росла, распухала, пока не достала до потолка. Девять голов, вывернутых под разными углами, дышали разом — одни с шипением, другие с хрипом, иные срывались на беззвучный вой. Из всех ртов текла чернильная слюна, но глаза были его — серые, упрямые, узнаваемые.       Остин не двинулся.       Он стоял, бледный, с опущенными руками, и смотрел, как одна из голов — та, что была ближе всего к нему, — наклоняется, почти касаясь лбом его груди. Их дыхание и аура совпали.       Малыш отпрянул.       — Оно же тебя… копирует!       — Не копирует, — прохрипел Остин. — Оно вспоминает.       Тень вздрогнула — и, словно в ответ, по её телу прошла волна, разрывая облик на клочья.       Девять глоток вскрикнули разом, и звук был похож на хор — не крик, а отчаянное освобождение.       Слепая тьма осыпалась пеплом, и коридор перед ними залил спокойный, приглушённый свет.       На стенах снова зажёгся ровный свет узоров, но теперь он был умиротворённый и неподвижный, словно пространство признало их достойными идти дальше. В воздухе пахло железом и озоном, как после грозы.       Малыш неловко кашлянул и пробормотал:       — Ну… похоже, мы всё ещё живы.       А Остин хмыкнул:       — Пока.       Хаочень ничего не ответил. Он просто стоял, прижимая к себе Цайэр за талию и слушая тишину — редкий звук гармонии, не нуждающейся в словах.                     Абао возвращался к себе, сердито пиная камешки на полу.       — Юэ Е наверняка где-то не у себя, а мне нельзя, — бормотал он. — Если хоть один студент попадётся — собственноручно сдам патру...       Он не успел закончить фразу.       Перед ним, прямо из-за угла, выплыло белое… привидение.       Ткань стелилась по полу, на замотанной голове торчал набекрень золотой обод, а в руке дрожало… пирожное.       Абао оторопело застыл, его глаза расширились.       — Что за…       Привидение жалобно пискнуло, пытаясь высвободиться из собственного балахона:       — Не трогай! Оно с кремом!       Ткань сползла — и показалась всклокоченная голова Мэнди.       — И с малиной! — гордо прибавил тот. — Я его спас!       Предсказатель поднял руку, на которой покачивалось чудом не упавшее воздушное пирожное.       — У меня бессонница… — добавил он с обидой. — Снова приснился кошмар.       Абао медленно провёл рукой по лицу.       — Мэнди, — устало сказал он, — если ещё раз явишься из тьмы в простыне с десертом — я тебя в печать превращу.       Мэнди виновато моргнул.       — Один из кланов отмечает какой-то праздник в комнате рядом. На весь коридор орут. И чавкают… Как тут заснуть?       Абао закатил глаза и пошёл бы дальше, но тут в самом конце коридора возникли три фигуры: коменданта демонов, его подручного — а третьим оказался Паймон.       Продолжение зависит от вас…