Академия

                   От двери Хаоченя Остин Гриффин отошёл только тогда, когда стало ясно: на этом всё.       За деревом держалась плотная, настороженная тишина. Хаочень умел объяснять по-разному, и сейчас в его недосказанности слышалось многое. Остин слишком хорошо знал его, чтобы принять всё за обычную осторожность. После визита к Фэн Сю тот, похоже, вернулся другим — собранным до болезненности, стянутым внутрь, как человек, который уже почувствовал у горла чужую удавку и теперь из упрямства делает вид, будто дышит свободно.       Что-то произошло. В этом Остин почти не сомневался.       Вопрос был в другом: знает ли это Цайэр.       Он замедлил шаг на один лишний миг, глядя в пустой коридор, словно ответ мог проступить прямо под ногами.       Может, она уже знает. А может, Хаочень и ей ничего не сказал. Это было бы на него похоже. Вечно пытаться тащить опасность на себя, будто всех остальных можно уберечь одной силой воли. Будто если запереться в комнате и отрезать тех, кто рядом, беда послушно остановится у порога.       Глупость.       Упрямая, благородная, почти невыносимая глупость, за которую Остину иногда хотелось встряхнуть его как следует.       И всё же где-то глубже, под раздражением, шевельнулось другое. В памяти на миг всплыл образ их двоих, как они вернулись из Зала Снов — тихо, без деклараций, но по-настоящему вместе. Эти двое вообще держались друг друга иначе, чем большинство людей. Без лишних слов. Без игры. С той ясностью, от которой такая близость вдруг начинает казаться чем-то простым и правильным, но почти недостижимой для всех остальных.       Мысль резанула неожиданно остро.       Остин отвернулся и пошёл прочь.       «Мне просто тоже надо переждать».       Пойти некромантам, как посоветовал Хаочень?       Да куда угодно!       Лучше — к себе, и вот так же запереться от всех.       Остин шёл быстро, почти зло, продолжая невольно пережёвывать все те разы, когда видел их пару вместе.       Поэтому её он уловил не сразу.       Сначала изменилась аура. В пустом коридоре проступило демоническое давление — яркое, открытое, уверенное в себе. Потом из-за поворота вышла Лэн Сяо.       Она увидела его сразу.       Что-то в её ауре дрогнуло — быстро, цепко.       — Вот ты где, — вместо приветствия произнесла она.       Остин не остановился.       — Сомнительная находка.       Лэн Сяо развернулась плавно и пошла рядом.       В пустом коридоре её присутствие ощущалось слишком ясно. Пряный запах. Лёгкий шорох ткани. Её энергия входила в пространство так, словно заранее знала: место ей уступят.       — Я искала тебя, — заявила она.       — Зря потратила время.       — Время бы я потратила зря, если бы тебя не нашла.       Он усмехнулся коротко, безрадостно.       — Упрямства тебе хватает.       — Ты это уже знаешь.       Её голос звучал ровно, но слишком внимательный взгляд выдавал больше. Лэн Сяо читала его сейчас почти безошибочно: раздражение, усталость, след разговора, который ещё не успел сойти с лица. Остин почувствовал это и внутренне поморщился.       — Что, стоило им вернуться, и ты сразу вспомнил, к кому бежать?       Он остановился.       — Осторожнее.       — А что такого? — она пожала плечом. — У тебя это на лице написано.       Слова попали точно. Злость поднялась мгновенно.       — Следи за языком.       Лэн Сяо тоже замерла. Между ними осталось всего несколько шагов, и напряжение уже чувствовалось кожей — знакомое, вязкое, слишком легко вспыхивающее между ними из любой колкости.       — Тогда скажи, что я ошиблась, — ответила она тихо.       Коридор тянулся в обе стороны пустой и светлый. Разговор здесь выглядел особенно дурно — слишком открыто, слишком звонко. Остин вдруг с неприятной ясностью понял, как сильно вымотался за последние дни. Мысли ходили по кругу. Сон не спасал — наоборот, в нём всё яснее проявлялись знакомые черты того, чего он хотел подавить. Тело тоже помнило лишнее охотнее, чем он хотел. Появление Лэн Сяо только сорвало крышку с того, что и без неё уже кипело внутри.       Она шагнула ближе.       — Ты избегаешь меня.       — Да.       Он и не пытался скрыть.       Лэн Сяо моргнула медленно, будто пробовала это слово на вкус.       — И решил, что этого достаточно?       — Для чего именно?       — Для того, что между нами было.       Тело отозвалось раньше мысли.       Память пришла жадно и сразу: её губы у него на шее, пальцы на плечах, жаркая кожа, дыхание, сбивающееся в темноте, короткий взгляд исподлобья в тот миг, когда игра кончалась и оставалась уже голая, опасная честность тела.       Остин почувствовал, как внутри всё стянулось в тугой узел.       Он двинулся дальше.       — Коридор — плохое место для таких разговоров.       — Разговор здесь устроила не я. Его устроило твоё молчание.       Она снова пошла рядом. Из голоса ушла привычная лёгкость; осталась прямота, жёсткая и неудобная. Именно это раздражало сильнее всего.       Потому что на такую прямоту трудно отвечать привычной жестокостью.       Остин дошёл до своей двери и только тогда понял, что Лэн Сяо всё ещё рядом.       Пальцы легли на Кристалл Пути. Его мгновенная вспышка — доступ открыт — отрезвила всего на секунду.       За этой дверью всё давно стало слишком знакомым. Ночная тишина. Её шаги в полумраке. Смех, который стихал на простынях быстрее, чем хотелось признать. Сбившееся дыхание. Жар её кожи. Привычка тела, раз за разом оказывавшаяся сильнее здравого смысла.       Вот где сидела настоящая мерзость.       Лэн Сяо могла искать его, могла приходить, могла смотреть на него с этим своим упрямым, почти вызывающим спокойствием.       Решение каждый раз принимал он.       — Остин, — сказала она тише. — Перестань делать вид, будто меня не существует.       Он повернул голову.       Она стояла совсем близко. Спина прямая. Подбородок чуть поднят. Взгляд открытый, жёсткий. В ней сейчас не было растерянности. Только гордость, упрямство и слишком живая память о том, как эта гордость плавилась у него в руках, как она теряла голос, как отвечала ему с такой горячей откровенностью, что потом он ненавидел себя ещё сильнее.       Ему следовало оставить её здесь.       В холодном коридоре. На свету. Среди камня, который держит дистанцию лучше всякой воли.       Вместо этого он открыл дверь и вошёл.       Лэн Сяо шагнула следом.       Дверь закрылась за их спинами глухо, словно отрезала коридор начисто.       Комната тонула в полумраке. Узкое окно, тяжёлые занавеси, тень по углам. Всё здесь хранило следы прежних ночей. Вещи стояли на местах, воздух казался неподвижным, и от этой обыденности становилось особенно муторно.       Остин повернулся к ней.       Лэн Сяо осталась у двери. Прямая, спокойная, с чуть поднятым подбородком. Она умела держаться так, будто любой разговор выдержит и без защиты.       — Зачем ты пришла?       — Хотела услышать это от тебя.       — Что именно?       Она чуть наклонила голову. Этот жест он тоже знал.       — Что всё кончено. Или… наоборот.       Он промолчал.       Ложь обычно приходила быстро. Удобная, злая, достаточно простая, чтобы резануть и тут же закрыть тему. Сегодня она застряла где-то глубже, под рёбрами, рядом с той тяжестью, которая тянулась за ним от двери Хаоченя. Перед глазами всё ещё стояла чужая гармония. Та самая, цельная, полная внутреннего смысла. На её фоне эта комната казалась особенно душной.       Лэн Сяо шагнула ближе.       — Или ты решил, что молчание избавит тебя от ответа?       Он посмотрел на неё и почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая волна.       Грязь заключалась даже не в ней. С ней как раз всё было ясно. После первого раза она вошла во вкус. Для демонессы вроде неё это, наверное, было естественно: стоило лишь начать. Она хотела. Возвращалась. Её тело отзывалось на него охотно, без тени стыда, и в этой откровенности было что-то почти жестокое. Самое мерзкое сидело в нём самом. В том, что ему тоже было хорошо. Без особых чувств. Без самообмана. Без попытки назвать происходящее чем-то большим. Тело помнило своё. Впускало её. Жадно брало всё, что она давала.       Именно это он себе простить не мог.       Он слишком хорошо понимал разницу.       Эта разница высвечивалась во снах, когда кто-то далёкий напоминал: вот смотри, она отдала за тебя душу. Когда-то давно, в другой жизни. Даже теперь, сквозь размытые образы и почти стёршийся голос, тот, второй он, вспоминал о ней удивительно ясно. Не лицо. Смысл. Тем, как один человек может закрыть собой другого до конца, без торга, без остатка. Это чувство он помнил слишком глубоко, чтобы позволить себе путаницу.       Поэтому сейчас его корёжило так сильно.       Потому что здесь, рядом с Лэн Сяо, в этой комнате, на этой постели, существовало только желание. Привычка. Жар. Тяга кожи к прикосновению другой кожи. Голое, бесспорное удовольствие, которое тело принимало без всякого разрешения совести.       Лэн Сяо смотрела внимательно.       — Скажи хоть что-нибудь.       — Уйди.       Она не шевельнулась.       — Нет.       Мягко и упрямо, как она всегда говорила, пытаясь надавить.       Остин вдруг увидел всё сразу. Её — живую, чувственную, слишком близкую. Хаоченя и Цайэр — в той тихой, цельной близости, которая задела его ещё тогда. Свой давний, выжженный в кости опыт: демоны всегда находили его слабое место и давили ровно до той границы, за которой боль превращалась в привычку. Смех. Чужую силу. Унижение, настолько старое, что давно вросло в плоть и сделалось частью самой ненависти, которую лишь подпитывал тот, другой, в ночи.       И поверх всего этого — собственную комнату, ставшую убежищем для связи, которую он презирал ровно в той мере, в какой сам её поддерживал.       Лэн Сяо подошла вплотную.       Ладонь легла ему на грудь поверх ткани. Касание вышло лёгким, почти осторожным. Ещё один знакомый жест. Напоминание о том, чем всё обычно кончается, стоит им задержаться рядом дольше нескольких вдохов.       — Только не смотри на меня так, будто тебе противно само воспоминание, — сказала она почти шёпотом. — Это будет нечестно.       Её пальцы ощущались даже сквозь рубашку. Тепло проходило внутрь слишком легко. В памяти вновь вспыхнуло сразу слишком многое: её плечи у него под ладонями, судорожный выдох в темноте, изгиб спины, короткий смех, который таял на его губах, стоило ему прижать её теснее. Тело отозвалось мгновенно, ярко, предательски.       Он перехватил её запястье.       Жёстко.       Она не дёрнулась. Только выдохнула, едва слышно, и этот звук ударил по нервам сильнее слов.       Вся злость, накопившаяся в нём — от чужой цельности, от собственной слабости, от её упрямого присутствия, от памяти, от старой ненависти, от того, как бесстыдно легко кровь откликнулась на одно прикосновение, — собралась в одном резком импульсе. Он не хотел объяснять. Не хотел оправдываться. Хотел заткнуть всё сразу: мысли, слова, сравнения, стыд.       Он дёрнул её к себе и впился в губы.       Поцелуй вышел жёстким, злым, почти карающим. Лэн Сяо замерла всего на долю мгновения. Потом ответила — горячо, с той же прямой готовностью идти навстречу, которая всегда сводила его с ума. В её ответе не было робости. Только желание. Чистое, сильное, давно знакомое.       Его это добило окончательно.       Он толкнул её к постели. Она отступила, не отрываясь от его рта, пальцы тут же нашли его плечи и сжались крепче. Ткань под ладонями сминалась, дыхание путалось, воздух в комнате стремительно густел. Остин целовал её жадно и грубо, словно пытался выжечь из себя всё, что ещё оставалось человечески ясным. Она принимала эту жёсткость, закидывала голову, ловила его ртом так, будто ждала именно такого срыва. Когда он провёл ладонью вдоль её талии и дёрнул ближе, у неё вырвался короткий, тёмный от удовольствия звук. Он почувствовал его всем телом.       Дальше всё произошло слишком быстро, чтобы остановиться.       Ладони. Рывки ткани. Горячая кожа под пальцами. Сбитые вдохи. Её нога вокруг его талии. Его рука у неё на затылке, потом ниже, по спине, по изгибу бёдер, туда, где тело уже дрожало открыто и охотно. Комната знала этот ритм. Он — тоже. Именно это и было невыносимо: ни один из них не ошибался в том, что делает.       Лэн Сяо хотела его. Слишком явно. Слишком честно. Каждый её выдох, каждое движение навстречу, каждый новый рывок, с которым она тянулась ближе, отзывались в нём острым, почти бешеным удовольствием. Он чувствовал, как легко тело соскальзывает в знакомую близость, как быстро исчезает дистанция, как охотно память подсказывает, где сильнее сжать, где провести пальцами, где задержаться, чтобы у неё сорвался голос. И когда этот голос всё-таки сорвался, низкий, дрогнувший, наполовину задавленный в подушку, Остин едва не выругался вслух.       Потому что ему тоже было слишком хорошо.       Так хорошо, что внутри становилось только грязнее.       Он целовал её шею, ключицы, снова рот, ловил жар её кожи, чувствовал под руками отзыв каждого нерва и сам тонул в собственном отклике — слишком прямом, слишком телесном, слишком настоящем. Никакой фальши здесь не было. Ложь начиналась позже, там, где кто-то вздумал бы приписать этому смысл, которого у этой связи никогда не имелось. Сейчас оставались только жар, тяжесть тел, почти болезненная острота желания и та жадная взаимность, которая делала их связь почти совершенной на уровне плоти.       От этого было так плохо, что разрядка ударила почти как боль — рваным выдохом, хрипом, коротким стоном.       Когда всё закончилось, тишина вернулась резко, будто кто-то захлопнул дверь и перед ней.       Остин лежал на спине, уставившись в темноту над собой. Рядом медленно выравнивалось дыхание Лэн Сяо. Ткань сбилась, её колено чуть касалось его бедра, её пряный аромат возбуждения всё ещё держался на нём, в воздухе, на простынях. Аура у неё смягчилась, стала густой, довольной, ленивой. Она молчала. И в этом молчании не было ни стыда, ни растерянности. Только сытое, живое спокойствие.       Эта близость оказалась последней каплей.       Слишком близко. Слишком живо. Слишком похоже на что-то, чему положено иметь право на свет и продолжение.       Внутри же поднималось другое — холодное, давнее, выжженное в душе. Ненависть к демонам. Ненависть к себе рядом с ними. Ненависть к комнате, которая снова впустила всё это. К телу, охотно предавшему его ещё раз. К памяти, которая знала, какой бывает настоящая связь, и потому не давала ему ни малейшей возможности обмануться.       Остин открыл глаза шире и сказал тихо, почти ровно:       — Как же я вас, демонов, ненавижу.       Продолжение зависит от вас...