Академия

             Два дня наконец остались позади.       Хаочень вышел в коридор с ощущением, будто с него содрали что-то чужое и тесное, что всё это время мешало дышать. Даже воздух сегодня казался легче. По дороге он поймал себя на простой мысли: первым делом надо будет зайти к Цайэр. Ещё до изоляции он успел послать к ней Малыша номер один с предупреждением, что пропадёт на два дня из-за экзаменов. Срок вышел. От этой мысли внутри стало чуть теплее — и тут же отозвалось неприятным уколом воспоминание о том, куда он направляется сейчас.       К Фэн Сю он шёл уже не с прежней тяжестью, а скорее с раздражением человека, слишком долго отбывавшего неприятную повинность. Хотелось покончить с этим одним разговором, выслушать всё, что бы там ни было, и вернуться в обычную жизнь Академии — туда, где были люди, голоса и Цайэр. Но чем ближе был нужный коридор, тем яснее становилось: с Фэн Сю ничего не кончается просто. Значит, придётся войти, выслушать, а потом уже решать, что делать дальше.       До нужного коридора он так и не дошёл.       Сначала из-за поворота потянуло тёплым хлебом, расплавленным шоколадом и чем-то сливочно-сладким — до смешного мирным запахом академического утра. Потом донёсся голос Сыма Сяня, такой мощный, что ему, должно быть, тесно было даже в стенах.       — Я не отнимаю. Я тебя спасаю от переедания.       Хаочень заглянул в коридор, ведущий к кухне, и сразу понял: день ещё не окончательно испорчен.       У распахнутой двери, привалившись плечом к косяку, стоял Лин Синь и наблюдал за происходящим с тем ленивым удовольствием, с каким обычно смотрят на драку, в которую сами лезть не собираются, но исход уже решили использовать в корыстных целях. Чуть поодаль Хань Юй держал поднос и выглядел так, будто ещё минуту назад рассчитывал спокойно позавтракать, а теперь раскаивался, что слишком хорошо воспитан, чтобы бросить всё и уйти.       В самом сердце этого утреннего бедствия находился Остин.       В одной руке он держал огромную коробку с шоколадным тортом, уже заметно опустевшую, в другой — столовую ложку. Ел он с таким угрюмым упорством, словно каждая порция требовала отдельного соглашения с его ненавистью ко всему живому. После ночи он явно был не в лучшем виде: тени под глазами, раздражение на лице и то выражение, при котором чужое присутствие рядом уже само по себе воспринимается как оскорбление.       А Сыма Сянь, разумеется, стоял почти вплотную.       — Я всего лишь хотел попробовать, — заявил он с глубокой обидой человека, чьи лучшие чувства только что попрали. — Маленький кусок. Из уважения к труду повара.       — Ты уже съел три порции каши, — напомнил Хань Юй. — Прямо из-под половника.       — Каша не считается. Это была подготовка.       Лин Синь тихо хмыкнул и, не меняя позы, заметил:       — Для Сымы любой завтрак — только досадное вступление к следующему.       Хаочень уже собирался идти дальше, когда заметил Мэнди.       Тот только что вышел из кухни, изящно обогнув Лин Синя и не обращая внимания на остальных. Он держал на ладони кремовое пирожное с ягодой так бережно и сосредоточенно, будто это был не десерт, а редкость, выпавшая ему по воле звёзд. В его спокойствии читалось что-то ненормальное и чуждое людям. Тихий, отрешённый взгляд Мэнди скользил поверх общей суеты, и от этого становилось не по себе сильнее, чем от прямого взгляда многих наставников, которые не сильны в пророчествах.       Сыма увидел Мэнди в тот же момент, и лицо его сразу просияло.       — Вот. Вот где настоящая несправедливость, — сказал он с чувством. — Ты же не сможешь съесть это один.       Мэнди поднял глаза.       — Смогу.       — Но зачем?       — Потому что хочу.       Сыма шагнул к нему с той доброжелательной неотвратимостью, с какой надвигается стихийное бедствие.       — Послушай. Делиться едой — основа доверия.       — Нет, — тихо возразил Мэнди. — Основа доверия — не тянуть руки к чужому пирожному.       Лин Синь прикрыл глаза, явно наслаждаясь моментом.       — Какой тяжёлый нравственный выбор с утра пораньше. Сыма, ты стоишь на краю бездны. За ней — закон, порядок и чужой сливочный крем.       — За ней — жадность, — отрезал Сыма. — И она будет наказана.       Мэнди чуть отвёл руку с пирожным назад. Движение было едва заметным, спокойным, но Хаочень почему-то сразу понял: ещё полшага — и начнётся вполне серьёзное противостояние, в котором один станет защищать десерт, а другой — своё священное право этот десерт присвоить. И при всей нелепости сцены именно Мэнди выглядел опаснее. Слишком неподвижный. Слишком собранный. Как будто уже видел, чем всё кончится, и не находил причин тревожиться.       Остин оторвался от торта, мрачно перевёл взгляд с Сымы на Мэнди и сухо сказал:       — В демона стоило бы швырнуть тортом. Но торт жалко.       На миг стало тихо.       Потом первым рассмеялся Лин Синь — коротко, зло и весело. У Хань Юя дрогнули губы. Мэнди посмотрел на Остина с задумчивостью, от которой по спине легко мог пройти холодок: будто не обиделся, а просто мысленно отметил что-то для себя на будущее.       — Торт я бы тоже защищал, — произнёс он после паузы.       — Видишь? — тут же оживился Сыма. — Ты способен на разумный разговор.       Мэнди чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то далёкому — к тому, что звучало лишь для него одного. Потом повернулся к приоткрытой двери кухни, откуда тянуло ванилью и горячим тестом.       — Через минуту повар закончит ещё три таких же, — тихо сказал он. — Одно с малиной. Одно с лимонным кремом. И одно окажется на полу, потому что ты сейчас полезешь ко мне и заорёшь.       Сыма застыл на месте.       — Чего?! — рявкнул он на весь коридор. — Совсем сбрендил, демонюга?       Из кухни донёсся глухой звон, следом — короткое ругательство, а потом ошеломлённый голос повара:       — Да чтоб тебя… одно упало!       Лин Синь снова расхохотался первым. Хань Юй опустил голову, пряча улыбку. Даже у Остина в уголке рта дёрнулось что-то похожее на злорадство — короткое, мрачное, тут же испорченное тем, кому именно досталась эта маленькая победа.       Мэнди спокойно откусил ягоду с верхушки пирожного.       — Видишь, — сказал он. — Иногда терпение тоже кормит.       Сыма перевёл на него взгляд — с тем выражением глубоко оскорблённой судьбой жертвы, уверенной, что мир обошёлся с ней чудовищно несправедливо. Потом ещё раз посмотрел в сторону кухни и, не сказав ни слова, рванул внутрь.       На этот раз Хаочень всё-таки улыбнулся.       Он не подошёл ближе. Только задержался на миг, глядя на этот тёплый утренний беспорядок: на Остина с его сибаритским тортом, на Лин Синя, который уже наверняка складывал в уме, кому и в каких красках перескажет эту сцену, на Хань Юя с подносом, на содержание которого Сыма не решился покуситься, и на Мэнди, одержавшего тихую, но полную победу над чужим аппетитом.       Во всём этом было что-то до странного простое. Живое. Своё.       И оттого идти дальше стало только тяжелее.       Хаочень отвёл взгляд и пошёл к коридору, где уже не пахло ни шоколадом, ни свежей выпечкой.                     Двери кабинета раскрылись перед Лэн Сяо без звука, и она вошла, как всегда держа спину прямо — с той выученной с детства собранностью, что давно стала ей защитой. В коридорах Академии ещё тянулось утро: камень хранил ночную прохладу, в высоких окнах стоял тусклый свет, и где-то далеко, за толщей стен, текла обычная жизнь — шаги, голоса, смех, утренний звон посуды. Здесь всё это стихало, будто кабинет отца был отрезан от остального мира и любое чужое чувство в нём меркло, не успев оформиться в слово.       Отец стоял у стола, мерцание кристаллов заменяло дневное освещение. Чернота его одеяния впитывала свет, и от этого казалось, будто день вокруг него выцветает и меркнет. Он не обернулся сразу. Пальцы его медленно скользнули по краю стола, где лежали раскрытые бумаги и кристалл связи, уже потухший, но всё ещё хранивший на гранях слабый отблеск недавнего разговора.       — Эликс… — произнёс он тихо, будто продолжал мысль, начатую задолго до её прихода. — Значит, ты всё-таки сделал ход.       Слова застыли в тишине, как след от клинка.       Она прислушалась к ровному удару сердца, к жару крови, к той холодной ясности, что всегда приходила, когда боль подступала слишком близко. Пусть дрожат другие. Она себе этого не позволяла.       — Мне нужен доступ в закрытый архив, — не отводя глаз от отца, произнесла она.       Только теперь тот повернул голову.       Взгляд скользнул по ней быстро, почти рассеянно — так, словно он лишь удостоверился, кто перед ним, и тут же вернулся к мыслям о чём-то куда более важном.       — Нет.       Всего одно слово — ровное и окончательное.       Лэн Сяо ощутила, как ногти почти впились в ладонь. Боль была полезной, она позволяла собрать мысли воедино.       — Мне нужен доступ сегодня.       Отец смотрел на неё уже прямо, и от этого становилось только хуже. В его лице не было гнева, не было интереса, не было даже раздражения, которое можно было бы принять за участие. Только тяжёлая, плотная и чужая сосредоточенность.       — Я сказал: нет.       Он протянул руку к одному из документов, словно разговор уже исчерпал себя. Чернила на листе блеснули в тусклом свете. Кристалл моргнул, и на миг аура отца стала тяжелее — так, словно перед ним стояла не дочь, а кто-то, кому он собирался холодно указать на место.       Лэн Сяо молчала одно короткое мгновение. Внутри поднимался знакомый острый импульс — ударить, сорваться, лишь бы снова ощутить, что она ещё способна до чего-то дотянуться.       — Это важно.       — У меня встреча, — ответил отец тем самым тоном, который Лэн Сяо знала слишком хорошо: тоном императора демонов, не оставляющего места ни для просьб, ни для спора.       И всё.       Ни вопроса зачем. Ни попытки выяснить, с чем это связано. Ни малейшего интереса к тому, что привело её сюда в такой час и почему голос у неё сегодня сухой, словно обожжённый изнутри.       Лэн Сяо вдруг с пугающей ясностью поняла, что могла бы стоять здесь хоть до вечера, могла бы потребовать, сорваться, швырнуть в него половину правды или всю её целиком — исход не изменился бы. В его мире уже двигались другие фигуры. Крупнее. Опаснее. Даже глядя прямо на неё, он будто смотрел мимо.       Она склонила голову — ровно настолько, насколько позволяла гордость, — и развернулась к двери.       Каменный коридор встретил её прохладой и пустым эхом шагов. Двери кабинета сомкнулись за спиной мягко, почти бережно, и от этой мягкости захотелось рассмеяться. Или разбить что-нибудь о стену.       Из дальнего пролёта тянулась чужая аура — светлая, собранная, слишком чистая, чтобы спутать. Лэн Сяо замедлилась на полшага, и рот её искривился в беззвучной усмешке.       Значит, вот в ком дело.       Она не стала ждать. Прошла мимо, высоко держа голову, и красный шёлк её рукавов на миг вспыхнул в полосе мёртвого кристаллического света, как свежий след раны, которой ещё только предстояло затянуться в шрам.       Продолжение зависит от вас...