Всему своя цена

С тех самых пор, как возлюбленный был поглощён, как показалось эльфу на первый взгляд, его жизнь наконец заиграла новыми красками: словно заново родился. Ощущение облегчения застигало любые думы, подвергшиеся гнёту осознания того, что на деле всё не столь радужно, как могло показаться на первый взор. Даже если это значит, что он лишь подавил всё, что таилось в сокровенных закоулках сознания, даже такой исход  казался удовлетворительным, ведь его наконец отпускают болезненные ощущения, что застигали сознание. Но он ясно помнил силуэты, что всплывают пред очами. Сначала в мутной картине, следом в практически полноценной ипостаси - лица многих казались знакомыми, но не до конца чётко он мог их разглядеть, а кто-то совсем узнаваем, пусть и таких было гораздо меньше. Те, чьи лица он не помнил, как и те, кто отложился в его памяти вплоть до всяческих мелочей, как голос либо же манера поведения, как простая жестикуляция, либо более замысловатые привычки, что он мельком подмечал в моменты близости. Все они винили его. Все они, словно давили на него содеянным. Он никогда не испытывал особых угрызений по этому поводу, ведь знал- либо он их, либо умрёт сам. Но под давлением сдаётся. Быть может, не сдался бы, не будь бы пред ним ясных, как на ладони фактов- он давно уже пуст. Давно лишился всех, кто был ему не безразличен. Лишился по собственной глупости и сына в том обвинить уже не сумеет. Впредь он наедине с содеянным. Смутные образы кружатся пред очами, заставляя лишь сильнее путаться- пред очами мутнеет и плывет, и все те, кто представал пред ним, словно расплываются, словно из становится больше. Отдаются в сознании эхом голоса. «Это вы виноват, Тадмавриэль.» «Ты мерзкое животное.» «Ты- монстр.» «Мерзость, что растрачивала чужие жизни, дабы поддерживать своё бессмысленное существование целую вечность.» «А ради чего ты, собственно, живёшь?» Всё из этого рода. С каждым мгновением голосов становится всё чаще, всего они произносят проклятия в унисон, заставляя мужчину в очередной раз взвыть- настолько это давило на сознание. Просыпается, ловив себя на мысли, что это был лишь очередной кошмар. Только… Эти «очередные кошмары» случались с ним всякий раз, когда он ложится спать, а иногда подобные образы всплывали и наяву, ведь со временем, не выдерживая давление, он вовсе отказывался от сна и старался минимизировать свои отчаянные попытки отоспаться несмотря на кошмары.  Ради чего он всё это время пытался выжить? У него давно уже не осталось тяги к исследованиям, не осталось друзей, как и того, кто был ему родным либо же дорогим. Акт сей, так же давным давно перестал дарить какие-либо эмоции. По сути своей, жил он лишь для того, чтобы не умирать, ведь не хотел принимать свою кончину так легко, не хотел испытывать и муки, что затрагивали его естество всякий раз, как стоило ему не пойти на поводу у проклятия и воздержаться. Хоть он и мог бы закончить, как Эграссель к примеру, смелости не хватило. Он мог бездумно губить чужие жизни, но не смог завершить свою. Не решился, да и сейчас навряд ли лишился бы. Лишь продолжал собственное существование, что с каждым таким сном становится всё мучительнее и бессмысленнее. Осознание бессмысленности всего этого, бьёт по сознанию с новой силой. Бездумно вбиваясь в собственных жертв, даже не смотрел в их сторону. Не различал ни дня, ни ночи, стараясь забить рой собственных мыслей похотью, как это обычно и выходило, раз столько прожил он, не осознавая собственной слабости, одиночества и пустоты, что скопилась в нём.  Этот кошмар преследовал всякий раз, как стоило ему провалится в сон, отчего он стал спать всё меньше. Он не желал впредь видеть всё это, не желал, чтобы в голове прокручивалось все то содеянное, не желал и видеть его… Любимого. А он виделся ему лишь чаще. Эта бесконечная каторга, словно не находила конца, однако… В руках его копьё, что ранее было убрано в самое сокровенное место в силу безопасности. Копьё окроплено ядом, держа его в руках он ясно ощущал… С него всё началось. Им же и должно кончится. Наставляя на себя острый конец древкового оружия, жмурит очи. Он не в силах. Копье опадает на пол с характерным звуком, ударяя о ноги, однако его это уже не волновало. Опуская взор, вместе с тем и руки, отшатнулся на шаг назад- это всё, что он сумел сделать. Вновь не решился- стоило занести руки, как они задрожали, сердцебиение участилось, а всё тело пронзила паника. Беспомощен. Даже завершить всё это не в силах. Нет-нет, Тадмавриэль, ничего не наладилось. *** Алхимик, что совсем недавно взял под своё крыло молодого охотника, вдруг потерял его. Последнее, что он слышал от юнца, так это то, что он планировал навестить нашумевшее место, погубившее нескончаемое количество душ. Неужто и его? От этой мысли тревога пробивает Беренгария: пусть и как и все охотники, не от хорошей жизни он стал на таков путь, однако сам по себе малый был славный, оттого недолго думая, он всё же решает проверить то место, уж если живой ещё… Может, спасёт. Однако, он часто слышал о яде, что якобы вытекал из омертвлённых тел, найденных на месте округа особняка, он решает, что так же и может быть отравлен воздух, однако чем… Он решает принять травы самого разного назначения- уж лишь бы хоть что-то сработало. Обезопасив себя, алхимик ринулся вперёд подвигам, однако вместо славной принцессы ему приходится вызволять непутёвого мальчишку из лап заражённых тварей. Убив на дорогу столько, что скорее всего действие многих трав уже банально сошло на нет, Беренгарий тяжко вздыхает, внимая к аромату, что стоял у особняка. Сладковатый вкус, однако вместе с тем, несёт мертвечиной. Чего уж здесь было больше, трудно посудить… Однако, этот приторный привкус показался ему подозрительным, а пурпурная жидкость, которой окроплены тела ясно приводит к выводу- действительно яд. Правда, что ж за яд такой? Решив на всякий случай перестраховаться, прикрывает лицо тканью плаща, стараясь дышать как можно меньше. Всё ещё не теряет надежду, что все то он принял не зря и действие яда нейтрализируется хотя бы частично, иначе он кончит как те тела на улице, как ему кажется… двери особняка распахнуты настежь, что тут же кажется подозрительным, однако пусть и медленно и неуверенно, но входит внутрь, подмечая запертые двери, из которых доносились крики, скрежет и стоны, исполненные боли. Лишь одна была слаба приоткрыта, а стоило ему подойти к ней, так запах мертвечины бьёт в нос до такой степени, что никакая ткань это не перекроет. На мгновение он вовсе забывает как дышать, а рвотные позывы и слёзы тут же дают о себе знать- до такой степени запах острый. Однако, завидев краем глазом посиневшего юнца, на шее которого были следы удушья и никакой одежды, Беренгарий растерян. Отойдя от комнаты, тут же отводит от неё взор и отмечает с паникой, что попал он явно не туда, куда ему стоило бы попасть. Он слышал всех тех заражённых, что в унисон тарабанили по дверям, как и знал, что столько же бродят в округах, оттого даже попасть сюда было испытанием, а идти обратно- этого он не рассчитал. Остаётся лишь подниматься на второй этаж- кажется, оттуда шума никакого не доносилось. Поправляя шляпу, мужчина с опаской поднялся, уж не всецело уверен он, что всё это- безопасная затея. Услышав, словно что-то опадает на пол, он сначала отшатывается, чуть ли не свалившись со ступенек, вдоль которых поднимался, однако тут же прислушивается к шуму. Всё словно утихает, стоит ему приблизиться к второму этажу. Лишь собственное, тяжёлые дыхание застилает кромешную тишину, а скрежет, что доносился из первого этажа, отдалился, стоило ему лишь подобраться к комнате, из которой донёсся тогда тот странный шум. Прижавшись ухом к двери, он внимал к такому звуку, что доносился до него. Рваные вздохи, болезненные мужские стоны. Кажется, это не был заражённый. Эти звуки больше напоминают человека, что по частоте, что по тембру. Однако, что здесь забыл живой человек? Скорее всего, он на стадии заражения, либо тоже забрёл, как и он… Вдруг отстраняясь от двери, он решает действовать решительнее- вдруг ему нужна помощь, коль стоны столь болезненны, а дыхание прерывисто. Открыв дверь, вдруг входит, подмечая пред собой высокого эльфа, словно оторопевшего, что уставился на лежащее на полу копьё. Его внимание словно прилипло к оружию- даже на присутствие другого мужчины в комнате он должным образом не отреагировал, лишь по истечению срока в около минуты он обернулся, подмечая бородатого незнакомца на пороге своей комнаты.  В неё… Он даже Мрк’грш’траклара не впускал. Вдруг лицо мужчины исказилось яростью, а дистанция меж ними с небывалой скоростью стала сокращаться, эльф будто исполнен намерением закончить с ним точно так же, как с несчастным Альфредом, чья участь явно была не сладка, отмечал он ещё до, когда увидел мельком искажённую от ужаса и боли гримасу на безжизненном лике. Осознавая своё положение, делает рывок в сторону, а следом вперёд, успевая ринуться за спину мужчины и подхватить на руки древковое оружие.  —Положи, ты не знаешь, что ты- Стоило ему пойти вперёд, как алхимик тянет руки вперёд, словно желая отогнать, однако сам того не осознавая, светловласый заражённый сам напоролся на острие копья. Сейчас он мог в точности разглядеть его: заметно глаза наросты скинта, они когтистая рука, наросты на плечах, выпачканное в крови одеяние. Похоже, ему уже было не помочь. Один глаз сузился, а губы искривились от боли, однако он не вскрикнул, лишь обхватил руками оружие, словно желая отцепить от себя даже несмотря на то, что кровь стала покрывать ткань с новой силой. Запаниковав, Беренгарий проткнул мужчину и поспешил сократить дистанцию меж ними, сбивая с ног. Вбив его в пол, старался пригвоздить копьём его так, чтобы самому успеть сбежать. Убедившись, что создание не поднимается, он поспешил спуститься с второго этажа. Подмечая, что скрежет и крики сменились тихим кряхтением, прежде чем утихнуть совсем, он решает вернуться к телу Альфреда. Трудно далась ему эта идея, однако дабы почтить доброе имя охотника, пусть и умершего, судя по всему, по глупости, однако вместе с тем всё ещё паренька, отдающегося светлой памятью в думах алхимика, он всё же одевает тело его, как бы не было трудно глядеть на его тело и как бы не был невыносим запах, что не может заглушить буквально ничего, он всё же сумел перетащить тело и похоронить у особняка, чьи окраины вдруг стали усыпаны трупами заражённых- ни живой души, что даже угнетает сильнее, нежели эти полоумные мутанты.  —Прости, юнец, что не сумел я спасти тебя. Не ожидал я, конечно, что ты в такое встрянешь, но я буду помнить тебя. Распрощавшись с охотником, он подмечает, что яд, что был чуть ли не всюду здесь, в особенности из трупов сочился, словно развеялся. —Эво как… ***  Последствия отсутствия нормального сна сыграли с ним злую шутку. Он давно запутался, успевал ли он вовсе навещать своих дорогих жертв, дабы поддерживать жизнь в собственном теле. Уставившись на копьё, лежащее на полу, позволяет рою дум, что застилали разум взять верх.  «Кем ты стал, Тадмавриэль?» Из них же выбивает шум, на который он решает с заминкой. Какой-то незнакомец пробрался в его комнату. Для него это место стало интимным до жути, так что такая наглость, как бесцеремонно явившийся во владения его мужчина казался ему сродни врагу до такой степени, что он без раздумий ринулся к нему, даже не сообразив, что силы уже покинули его. Даже бородатый мужичок какой-то оказался быстрее. Подбирает копьё, словно пригрозить желает, однако он же знает, чем это кончится… Знает, что в этом копье заключено проклятие. Желает остановить, сам не понимая, с чего вдруг такая милость к живому созданию с его стороны, но мужчина даже слушать его не стал. Стоило ему шаг ступить, как грудь пронзает жгучая боль- он напоролся на острие, с характерным звуком позволяя ему войти практически наполовину. Уста невольно раскрываются, однако крика из них не исходит. Все звуки будто застыли комом где-то в глубинах его тела, не в силах даже к горлу подступить. Он ясно ощущал, как что-то тёплое растекается вдоль ткани одежды, груди его. Боль, изначально столь яркая, вмиг угасает, будто бы её и не было. Сердцебиение учащается, а мысли вновь становятся яснее- приливает адреналин, а ладони крепко сжимаются на древковом орудии, в попытке изъять копьё из своей плоти, но делает лишь хуже. Даже несмотря на адреналин, он оказался бессилен.  Почему-то, в этот момент ему вдруг захотелось жить. Он не хотел, чтобы всё закончилось так. Кем вовсе был тот мужчина, что всадил в него копьё? Да, он не первый, кто вовсе всаживал что-либо в его тело, однако лишь копьё действительно может произвести сильный урон по его телу. Вместе с тем, как ему показалось, то мужчина ничуть не одурманен. Почему он должен умереть от рук незнакомца? Почему вовсе… Всё так неправильно? Этот мужчина будто бы в ясном сознании, а его с каждым мгновением мутиться лишь сильнее. Умереть… Он пытается подняться, однако лишь сильнее задевает пробитую насквозь плоть, что уже не восстанавливалась. Тадмавриэль больше не мог двигаться. Точно… Он ведь и собирался убить себя, но не сумел. Так почему же сейчас он не счастлив? Эта проблема ведь была решена за него, ему не пришлось находить смелость в себе, дабы решиться на такой шаг самому. Однако, получив желаемое, его вдруг застилает страх. То, к чему он стремился, оказывается не таким, как ожидалось в моменте: сам факт смелости не внушает ему спокойствие, облегчение, лёгкость либо же ощущение свободы, что он ожидал, а вместо этого он лишь ощущает панику. Уже ничего не вернуть. Никого. Он даже не может заставить себя встать.  Намертво прибит… Пока он ещё мог двигаться, то пытался найти в себе силы подняться, однако всякий раз, как предпринимал какое-то действие, делал лишь больнее, а всего одно око, что у него осталось, мутилось и сужалось, а болезненный вскрик всё ещё срывается с уст- столь тихий, хриплый. Такими темпами отключится от боли и истечёт кровью раньше, чем сделает что-либо. Уже не успеет… Даже если сможет вырваться, он не сможет восстановить своё тело. Проклятие даёт о себе знать в полной мере: стоило ему хотя бы ненадолго отказаться от актов соития, что стали для него не более, чем необходимой мерой для поддержания жизни в своём теле, он уже не может восстанавливаться, даже двигаться в полной мере не в силах, а рассудок оказался подкошен сильнее, чем ожидалось: вместе с тем, что Мрк’грш’траклар пробудил в нём всё то, что было давно сокрыто, даже после наступления иллюзии «затишья» и «облегчения» он сделал себе лишь хуже, ведь стал отказываться от совокупления с другими, даже не подозревая о том, ведь в его памяти события смешивались воедино и всё то, что он делал смешивалось с тем, что было в прошлом, смешивалось и даже с додумками его больной фантазии. Мрк’грш’траклар… И почему только он думает о нём даже на грани собственной смерти? Не может отвязаться от мысли, что желал лишь в последний раз взглянуть на него, если его кончина такова. Его крылья, подобны стеклянным, однако с алыми узорами, а очи - подобны двум огням, что разгорелись в пылу страсти, в которой эльф желал сгореть дотла. Его идеальные рельефы, массивное тело, доказывающее, что эта раса действительно достойна почтения. Его мандибулы, что он невольно цеплял всякий раз, как припадал к его устам. Рясы, что заставил он измокнуть. Рясы, рясы… Давно порванные рясы.  Интересно, чем он занимался до тех пор, пока не попал к нему? Чем увлекался? И… Как бы он сражался на самом деле, будь бы их бой равным с самого начала? «Прости, Марк, что так и не сказал тебе о том, что на самом деле любил лишь тебя.» «Что хотел я лишь тебя.» *** Подушечки пальцев, столь мягкие, практически невесомым касанием одаряют чужое тело, вызывая предвкушение, смешанную со сладким трепетом, что предвещает долгожданный момент между ними двумя: ласково обведя рельефы его тела, позволяет рукам юрко проскользнуть к бёдрам возлюбленного, оглаживая внутреннюю сторону их же, пока едва ли шершавый и влажный язык проходится вдоль шеи, оставляя влажную дорожку, ведущую до ключицы багрянника, на которой он оставляет бережный поцелуй, в котором желал проявить все те нежные чувства, что лелеялись внутри той души. Как казалось, столь чёрствой, прогнившей изнутри после всех тех событий, что подобно грому среди ясного неба ударили по рассудку.  Но… Ничто больше его волновало его. Он действительно свободен, а в руках его, живой мужчина. Столь любимый, столь желанный. Даже несмотря на тёмную кожу, что не позволяла румянцу столь явно проявится на щеках, эльф мог уловить его смущение по отведённому взору алых очей. Горящих очей, что своим блеском одаряли Тадмавриэля- подобно усладе видеть тот блеск, что выдаёт удовольствие от незамысловатых махинаций, что он производил с телом любимого. Прикусывает губу, всячески отпирается. Не подчиняется ему, как бы он не изводил то разгоряченное, покрытое каплями пота тело, что подмял под своё собственное- не менее исполненное желания и любви к нему. Безмерной, жадной, явно нездоровой, но всё ещё любви. Лишь он мог разжечь в нём желание.  Желание жить.  Не биться за своё существование, а действительно прожить эту жизнь, признав свои слабости. Признав, кем он был всё это время. Пальцы, измазанные в вязкой слюне дразнят отверстие, прежде чем проникнуть внутрь, позволяя себе похозяйничать в узком и разгорченном нутре, что тут же отказывается на касания в качестве сладких стонов и прерывистых вздохов, сорвавшихся со столь любимых уст. Припадая к устам, не беспокоиться о том, заденут ли его щёки мандибулы вновь- сейчас волновал лишь багрянник, чьи столь желанные, всё ещё мягкие уста сминали собственные, заглушая стоны, тем самым создавая ещё более развратный эффект. Проникая глубже и напористее, ищет комок нервов, дабы бережно прикоснуться, принявшись слабо массировать. Отстраняясь от уст его, придерживая колено мужчины, всматривается в столь смущённый взор Мрк’грш’траклара, что без конца метался, проскальзывая вдоль тела и лика мужчины пред собой, после возвращаясь на стены или пол вдруг светлого помещения, что контрастировало с вечно мрачным местом, что стало привычным… Что это было за место вовсе? Чьи это воспоминания? Почему ему кажется, что он потерял кого-то? …Внимая к стонам, всё более развязным, что дополнялись сетованиями, безустанно срывающимися с уст воина, наслаждается ощущением не только власти, но и вместе с тем чужого удовольствия. Хотя нет, вовсе не чужого, а скорее родного. Лишь бы вновь увидеть, как его лик исказился в гримасе, выражающей удовлетворение и одобрение, а не видеть на нём боль… А видел ли он боль? Разочарование?  Услышал ли, когда тот изнывал от боли и голода, стоило ему познать то, чего он так долго искал? …Повторяющиеся движения- неспешные и ласковые, сопровождающиеся тихими, несколько влажными шлепками, что образовывались в ходе момента соприкосновения тел вдруг партнёров, создают иллюзию умиротворения. Он счастлив с ним. Вновь припадая к его устам, на сей раз столь кротко и легко, с шепчет в уста его заветные слова о любви, на что пусть и не получает прямого согласия, но явно знает… Что виновен в его смерти. Что Мрк’грш’траклар никогда его не полюбит, а ему хватило наглости представлять счастливый момент с его участием перед тем, как завершить своё жалкое существование. …Он тоже любит его. Тадмавриэль чувствует его близость и знает, что она лишь показывает, насколько их чувства чисты. Это не метод воспользоваться кем-то, а выражение искренних чувств, высшей степени доверия- багрянник впускает его в себя, а эльф предельно нежен, опасаясь доставить дискомфорт тому, кого столь лелеял… И потерял, а найдя- поглотил. …Доходя до пика, он ощущает небывалое удовольствие, вместе с тем и расслабление- он знает, что Марк рядом. Что он никуда впредь не денется. Утягивая в объятия, льнет возлюбленному, не желая покидать столь излюбленное, как и весь он, место. Словно ощущение его плоти, чуть сжимающей его собственную, дарит покой… Вкус метала подступает к горлу, око его больше не в силах держаться открытым, а дыхание постепенно становится всё более редким. Кожа бледнеет, пульс постепенно угасает, как и жизнь в его теле.  Последнее, что он видел- образ Мрк’грш’траклара и то, как он мог бы разделить с ним действительно счастливую жизнь, в которой они полюбили бы друг друга. Но, вместо этого, он имел лишь копьё, что всадили в грудь. Почему-то, последние секунды, что он мог мыслить, он поймал себя на мысли, что уже принял этот исход. *** «Интересно, а кем всё-таки был тот мужчина, кого я убил?»— задавался вопросом алхимик, покидая здешние края. *** Слухи, что скрашивали жизнь здешних зевак впредь больше не звучали на пустынных улицах- жизнь вернулась к прежнему темпу. Впредь разговоры на улицах стали редкостью, а нескончаемые споры завершились, ведь почвы для них больше не было. Легенда о особняке осталась, но была стала лишь легендой, ведь никто уже не смог доказать, что заражённые действительно имели какой-то странный яд- он испарился, а в самом особняке были найдены лишь мёртвые тела людей и заражённые, а вместе с тем эльфа, чье тело стало таким, что толком и не опознать когда он умер и кем был при жизни.