Всему своя цена

Так и останется одиноким до самого конца своих дней. Ощущение одиночества не волновало мужчину, увлеченного исследованиями. Изначально он стал возится над таким феноменом, как искра, желая вернуть к жизни возлюбленную, что потерял, однако он и сам не заметил, как исследования стали застилать чувства. Мотив оказался утерянным в сознании, постепенно отдаляясь от него вместе с тем, что раньше он так лелеял. Бессонные ночи, проведённые в полном одиночестве и уйма лиц, что давно стали безразличными днём- стало рутинным то, что даже те, кто считались «близкими» большеьне вызывали у него никаких чувств. Что-то в его сознании подсказывало ему, что он терял не других, а себя, но он был слишком увлечён, чтобы слушать. До такой степени, что после всех тех нескончемых лет, что он провёл в своей "новой жизни", он вовсе не помнил, кем он стал до того, как стал одержим исследованиями искры. Словно в этом и легло начало его личности. Новой личности. Того, кто видел лишь инструменты для удовлетворения собственных прихотей, вовсе не волновало, что думают остальные на самом деле. И его же сын вошёл в число остальных. Он напоминал о ней. Та, ради кого он это всё начал и та, кто уже стала вызывать противоречивую реакцию в ступавшейся голове мужчины: любима, в тоже время и ненавистна. Он ее мог её отпустить, но в нём уже не было тех чувств. Словно... Даже мерзко, даже раздражает, насколько же эта обуза на неё похожа. Сильнее жгло раны, что остались лишь скрыты, но никак не излечены. Он стал для него лишь удобной почвой для исполнения собственных планов с тех пор, как его постигло проклятие, ведь его искра, возможно, могла бы продлить его жизнь. Возможно, эта обуза наконец сделает для него что-то полезное и перестанет возится со своими друзьями. Много времени Тадмавриэль убил, дабы найти метод решения собственной проблемы, однако так и не мог найти оптимальный вариант, кроме как использовать Эграсселя. Изначально он хотел поддерживать жизнь через него, однако увидев, во что превратился он, Эграссель предпочёл покончить с собой, нежели пойти на поводу у того, кто стал «ненастным животным». Он ясно помнит, словно это произошло сегодня: бездыханное тело, а их рук молодого эльфа выпадает лезвие, которое до пронзило его шею. Он вбил себя своими руками на его глазах, напоследок сказав, что это мерзкое, ненасытное животное, переходит какие-либо границы. Даже глядя на истекающего кровью сына, Тадмавриэль был безразличен. Лишь понять не мог, почему же вариант питания тела энергией сквозь силу искры был ему не мил. Он рассматривал и другой метод добычи жизненных сил из него, но прекрасно знал, что вне зависимости от человека, умрёт он быстро, а ему нужен был долгосрочный план, оттого хотел провести эксперименты с искрой, но кажется, Эграссель понял это превратно, когда застал его с очередной жертвой проклятия. Безразличие сменилось злостью. Он ясно помнит, как обомлевший его вид сменился на разъярённый, ведь если бы всё пошло по плану, он смог бы сохранять себе жизнь ещё долгие столетия и без грязных методов, однако он лишился этой возможности, ведь он уже был мёртв. Всё произошло слишком быстро, чтоб он мог это остановить, что в моменте заставляло впасть в отчаяние. Он так же не хотел превращаться в похотливую тварь. Не хотел. Но понимал, что другого варианта уже нет. Откинув измазанное кровью тело, сжимает руки в кулаки, пытаясь держать себя в руках, но не может сдержаться от вымещения злости на предметах, стенах и прочем. Возгласы срывались с уст его, крайне укоризненные, явно намереваясь сделать очередной выговор, что чаще происходили столь за дело, сколь из желания выместить чувства, как и сейчас- виновным во всех его бедах для него стал сын. Только… Он уже не слышит. Не дышит. И глаза его, стеклянные, уже не были отведены на пол с явным стыдом, и вид он грустный не приобретал с каждым его возгласом. Его давно уже нет. И почему только, смерть того, кто считался «близким» даже если таковым не являлся, не вызывала в нём столько чувств, сколь смерть багрянника? Сейчас… Он зол лишь на себя. И почему только он проникся интересом именно к тому, кого даже толком не знал? Знал лишь желание, которое он так и не сумел воплотить, сколько бы не заверял, что сделает. В первые разы это не значило ничего, но сейчас… Пробивает сожаление. Без него по истине ужасно. Без него, он словно пуст. Либо же, он всё это время был пуст, но именно этот случай открывает ему глаза на обстоящую картину пред ним: скольких бы он не возымел, они совокупляются лишь с образом, лишь при помутнённом сознании. Он убеждал себя, что достиг власти над ситуацией, что он устроился достаточно хорошо даже несмотря на проклятие, чьё действие с годами не убавлялось, а напротив- требовало к себе всё больше внимания. Скольких одурманил, стольких сгубил… Исключением не стал и Мрк’грш’траклар, но в его лепете, что доносился всякий раз, когда он вбивался в его тельце, столь изнеможенное, изуродованное наростами, он слышал больше искренности по отношению к образу «спасителя» и «Отца», чем от кого-либо ещё. Стоило ему закрывать очи, всякий раз вспомнился он. Вбиваясь в очередную женщину, в очередного мужчину, пред ним лишь образ его, лишь те фантомные касания- столь исполнены вожделением были они, что он был готов поверить в то, что его чувства были взаимны. Что в те моменты, когда он был в сознании, он не пытался вырваться, а помнил и был рад. До того, как жертвы привыкали к яду, они мало что помнили о происходящем под его влиянием, однако последние дни до тех пор, пока они не лишались рассудка окончательно становились самыми мучительными- они вспоминали всё то, что с ними происходило и становились особенно буйными. Однако, это он упустил. Он не знал, что испытал Марк, когда вспомнил всё. Не знал, что действительно испытал бы он, не будь дело в яде. Уже не узнает. Сейчас он изводил молодого охотника ритмичными, вместе с тем грубыми движениями, выбивая вскрики и стоны, но жмурив очи вновь видит пред собой багрянника. Приглушённый свет, повисшее в комнате молчание, что глушилось влажными шлепками, полустонами и мольбами мужчины. Его алые очи, в которых так и горело, что-то словно живое. То живое, что отдаётся чем-то тёплым в глубинах непроглядной тьмы его души. А была ли вовсе душа в ком-то вроде него? Тадмавриэль не знал. Когда он был в его руках, он был рядом, его жизнь была привычной, даже более приятной, нежели до него, однако стоило ему уйти- всё словно пошло наперекосяк. Для него он там тем, кто нарушил всю ту систему, что он кропотливо выстраивал в своей обители. Впредь он не мог жить как жил. Воспоминания о прошлом всё чаще посещали его, смешиваясь с воспоминаниями о покойном, словно любимом багряннике. Гнетёт каждое воспоминание, но и сколько бы не старался, не мог выбросить из головы его. Рывком оттолкнув мужчину, заставляя его вписаться затылком в стену, даже не оглядывается, как поправляет одежду и выбегает за пределы поместья, пределы которого уже давно не приходилось покидать на столь долгий срок, да и не заходил он так далеко- как правило, не приходилось, к нему являлись сами. Ищет взором того, кого сам и оставил, но сколько бы не бродил, среди всех этих тварей не было никого, кто был бы похож на него. «Ну… Ну и где ты, Марк?» Сколько его не окружало бы живых созданий, без него он ощущал себя, словно одним во всей этой Вселенной. Если в прошлом, после потери Тейрассы он видел смысл лишь в развитии экспериментов с искрой, коль спасти её не сумел, а вместе с тем и одиночество вовсе не угнетало. Среди людей, как и среди пустого места, это вызывало лишь безразличие. Или нет? Прокручивая в голове всякий момент, как он срывался, как ломался под натиском действительности, что уже всё не будет как раньше, что он уже не тот, что её уже не вернуть… Он скорее забивал свою голову до абсурда, лишь бы заглушить всю ту боль, что скопилась внутри, пока она, в силу нескончаемых отрицаний, действительно не исчезла. Словно он действительно был пуст всё это время, а даже те воспоминания, казались… Чужими. Но то, что он испытывал сейчас явно было настоящим. И без него, словно вовсе ничего не имело смысла. И почему он позволил себе отмахнуться от него? Почему он вспомнил его так внезапно, когда сделал это? Почему именно он? Почему он бежит вглубь леса, желая найти хотя бы его останки, зная, что зараженные твари, в которых находился его яд долго не протянут? Почему так и не позволил себе заполнить ту комнату? Вновь потерял, хотя обещал себе, что не потеряет. Даже не заметил, кого по истине должен был сберечь. Кого изначально не должен был заражать. А ведь он просил… Так просил, что и эльф не мог отказать себе в этом, хоть и обычно любимчиков изводил дольше. Ту пустоту в своём сердце… Он не смог заполнить. И сколько бы он не продолжал бесцельно бродить, в конечном итоге, не находил того, кого искал. С каждым преодолённым метром ноги словно тяжелели, но и движения становились более рваными, отчаянными. Чем больше бежал, тем больше ловил себя на мысли, что больше не может искать, не может тешить себя идеей, что среди этого всего, он вновь увидит его живым, даже если заражённым. Валится на колени, глядит себе под ноги, всё не понимая, как он мог стать таким жалким. Тряпкой. Почему им помыкают чувства? Им помыкало проклятие, помыкали эмоции, то же любопытство и любознательность, что сподвигла его тянуться к знаниям, но в конце концов… Чувства к тому, кого он толком не знал. К тому, кого он лишь находил забавным в начале. Впервые за долгое время, ощущал он, как сердцебиение ускоряет темп не из-за соития тел, а из-за чувств, что переполняют его. В скольких он ни был, средь скольких живых душ они не находился, он всё ещё пуст. Виски пульсируют, руки дрожат, ноги не слушаются. Тяжело дышать, а мысли заполнены им. Хотелось сбежать, забыть его, лишь бы не испытывать страх, что скрывался в нём все эти годы. Он и сам не осознавал, чего боялся больше всего. Столкнуться с фактом собственного одиночества. С тем, что ему не с кем поговорить на самом деле, что его никто не знает глубже, чем по физическим признакам. Лишь бы он вернулся к нему… Лишь бы услышать его голос вновь. И не в сознании, лишь отголоском, а убедиться, что он настоящий. Пред ним… Пред ним лишь пустой, гнетущий лес. И он сам привёл свою жизнь к этому. Сам позволил себе глушить чувства, заставил поверить себя же, что ему будет всё равно, если он выбросит его. Но… Ему не всё равно. Руки сжимают землю под ним же, заставляя грязь забиться под ногти, а кожа белеет от силы, с которой он сжимает собственную хватку на сухой земле, что словно рассыпалась под его руками. Рассыпается так же, как и его мир, что он выстроил вдруг себя за все эти годы. Он даже и не думал, что способен на такие чувства. Почему именно он? Этот, в начале самонадеянный багрянник, что искал сражения с ним. Его несгибаемая на тот момент воля, словно чарует. Все те моменты, что изначально вызывали лишь снисходительность, прокручиваясь в воспоминаниях, обретали новый смысл. Угнетает и давит. Давление ощущалось в самой голове, воздух вбирает лишь с трудом, на глазах проступают слёзы, вскоре скатывающиеся вдоль щёк, отдаваясь в сознании, как показатель собственной слабости пред ним. Пред Мрк’грш’тракларом. Вернувшись в поместье, как бы он не старался отвлечься, пред ним лишь он. Стоило ему уснуть, как нахлынут в сознание воспоминания, как он входил в нутро его, как ласково, в тоже время и собственнически прикусывал шею багрянника, ведя пальцами вдоль поясницы, плавно переходя к бёдрам, придерживая до слабой боли, прежде чем совершить очередной, глубокий и грубый толчок. Голос его, эхом отдаётся в сознании, выбивая из сна. Хватаясь за собственные волосы, словно выдрать хочет. Будто боль может заглушить мысли о нём. Жмурится, трёт глаза, испуская тяжёлый вздох. И вновь он в охотнике, вбивается вяло, с долгими интервалами. Отвлечён он мыслями о нем, отвлечён и тем образом, что мелькал пред глазами. Тот голос, что обдаёт ухо в осуждении. Что он смеет думать о нём, пока совокупляется с еретиком. «Теперь ты выбрал этого еретика, Тадвмариэль?» Он так не скажет. Редко он обращался по имени, причём столь пренебрежительно. Но… Он обернулся, к месту звука, подмечая мужчину в роскошных рясах. Выходя из охотника, ринулся к нему, чуть ли не с объятиями, однако падает на пол, поздно осознавая- лишь образ пред ним. Он всё ещё один, даже если пред ним на кровати весь исполненный желания развратный молодец, что даже не замечал странности поведения эльфа. —Ммм… Тад… Тадмавриэль, мы…. Мы ведь не закончили.. —Заткнись! Хватается за голову, трёт виски, хочет обрести ясное сознание, но приходит иное осознание. Он уже не обретёт покой после его смерти. Мрк’грш’траклар словно преследовал его, куда ни глянь. Может, дело в обещанном? —Я не могу… Не могу дать тебе то, чего ты хотел. Прости, Мрк’грш’траклар. Я уже не могу ничего сделать… —О ком ты?… —Заткнись, говорю! Ривнувшись к молодому мужчине, хватает когтистой рукой шею, сжимая руку у глотки, а пальцами впивается в нежную кожу, заставляя того закатить глаза и пытаться жадно вобрать воздух. —Хватит уже! Не нужен ты мне, даже как игрушка! Ты просто… Бесполезен. Ты не заменишь мне его. Жалкий, порочный еретик! Он бы действительно… Скорее всего, разочаровался бы во мне. Как же я низко пал. Прости меня. Никто не заменит тебя… Прости, прости, я… Слабак. Перед кем вовсе ты извиняешься? Пред букашкой, что имел? Сам бросил, вовсе не видел в нём ничего значимого, а тут… Будто сам попал под эффект собственного дурмана, очаровавшись идеей образа мёртвого багрянника. Лишь бы увидеть вновь, лишь попрощаться. Сказать ему, как жалеет, что хотел узнать его, но средь всех тех, кого возымел, не заметил собственных чувств. Не хотел бросать, лишь по глупости, поступил так. Лучше бы был пред ним умалишённый заражённый, нежели неизвестность. И с каких пор ты стал таким жалким? Жалкой, жалкой размазнёй, идущей на поводу у странной мании к нему. —Где же ты… Охотник перестаёт дышать, а хватка на побледневшем, даже посиневшем теле, ослабевает. Очи его, столь безжизненные, стеклянные. Он не был укушен. Значит, пойдёт на корм заражённым, ведь явно не сможет стать одним из них. Оставляя тело на кровати, эльф вновь выбегает за пределы особняка. Не может он больше так. Даже делать это мерзко, пока всюду мерещился он. Давит на сознание хуже чего-либо ещё. Словно… Она не найдёт его, не найдёт и покоя для себя. Вновь то ли ищет, то ли бредёт бесцельно, смирившись с тем, что его не найти. Но и идёт, словно в надежде, что кто-то укажет путь. Даст знать, что делать. Так он может продолжаться. Но… Он не знал. Неужто в этом заключалось его наказание? Стать животным, зависимым от секса, а полюбив вновь, на этой почве лишиться. Отвлёкся на эту треклятую эльфийку, ведь его так веселила идея измываться над ней и её дражайшим Джоном, а теперь… Ударяя кулаком о дерево, он отчаянно стонет, вновь жмурив оси. «Как же я глуп.» «Ты действительно глуп, Тадмавриэль» — гласил знакомый, родной, излюбленный вдруг голос, а смутный образ вновь возникает пред открывшимися очами. Ринулся к образу, вновь канув в никуда. Каждый раз слепо, подобно насекомому, летящему на свет, он бежит к багряннику, что давно уже мёртв. Однако, заходя все глубже, он вдруг видит пред собой тело. Изуродованное тело огромного насекомого. Мандибулы приобрели ещё более угрожающий вид, руки вытянулись, став более подобны когтистым, возникла ещё одна пара крыльев, а тело стало более тощим. Изодрано, истощено. Из тела сочился пурпурный яд, очи алые его, угасли. Действительно… Действительно он? Падая на колени пред телом, безмолвно глядит на тело его. Любимого, желанного. По его вине брошенного, обманутого и мёртвого. Дрожащая рука касается плеча, не находя отклика. Наклоняясь к лицу его, он с трудом сглатывает, ощущая, как всё естество дрожит. Он мёртв. И это его вина. Скольких погубил, но даже зная, что это неминуемо, всё равно сделал. Зная, что Мрк’грш’траклар хотел Очищения. Марк ведь не знал, какова вся суть Очищения, что по сути, делает его обманутым. То ли самим собой, то ли здешними церковниками. Хриплый, дрожащий голос рассыпается в извинениях, нарушая царствие тишины средь леса, что словно остановился во времени: ни живой души, лишь тело, лежащее пред ним во мраке гнетущего молчания. Извинения, что не дано услышать тому, кому преподнёс их проклятый эльф, столь искренни, но столь же и бесполезны. Сколько не тормоши его плечо и не ищи жизни в алых очах, он не услышит. Не ответит. Не признает, не позовёт. Не знал он, сколько времени он провёл над его телом. Сколько плакал, раскаивался и требовал с него ответа, что так и не получил. Не знал, как отпустить его. Однако, вместе с потугами, вдруг возникает мысль. Воссоединится с ним навсегда, пусть и в своеобразной манере. Наклоняясь ближе к телу его, руки хозяйственно ведут вдоль столь родного, но ледяного тела. Наклоняясь лицом к открытому участку грубой кожи прокусывает плоть, остальную область раздирая когтями. Поглощая плоть, следом и внутренности багрянника, упивался алой кровью, что создавала отчётливый привкус соли и металла, до скрежета в зубах дискомфортный. Однако, чем больше пил, тем больше к нему привыкал. Вдруг нахлынуло ощущение облегчения. Словно он вновь рядом. Словно… Вернулся к нему. Он чувствовал его. Часть Мрк’грш’траклара останется в нём. Лишь в нём. Вкус специфичен по сути своей, однако даже если плоть с трудом жевать приходится, это стоило того. Дарит покой тому, кто не мог найти его иным методом. Жадно поглощая всё больше, громко чавкал он, выпачкав алой кровью зубы, лик, как и одеяния, все из себя усыпанные золотом. Золото окроплено кровью, как и все его естество. Как бы он не приоделся, его натура, лишь грязного и жалкого животного. Так любил, что не сумел принять смерть, что произошла по его же вине. Вновь не смог отпустить. Не отпустил даже мёртвым- изводит и тело. Бренные останки поглощает, наслаждаясь фактом того, что он наконец нашёл его. Воссоединился. Он рядом. Он здесь. Больше не уйдёт. —М..Мр.. Марк. Марк, Марк, Марк… Его Марк. Только его Марк. Он станет одним целым с ним. Он искупит свою вину пред ним. Найдёт способ… Впредь его тело ещё больше изуродовано, однако эльф доволен. Ведь они вновь вместе. Поднимаясь с колен, впервые за долгое время, он ощутил прилив силы. Возвращаясь в особняк, его не мучали кошмары. Не было видений, не казался ему всюду он, мысли наконец осели в голове, даря покой. Мрк’грш,траклар здесь. Рядом. Он наконец ощутил облегчение. Вернувшись в поместье, он ощущал лишь лёгкость в его теле, будто наконец сумел найти то, что всё это время не доставало внутри. Эта пустота наконец была наполнена. Упившись кровью того, столь любимого им мужчины, он нашёл в этом покой. Ему не нужно тратить бесчисленные годы, не нужно терять себя в попытках вернуть к жизни того, кого некогда любил, ведь он уже рядом. Он не покинет его. Теперь его части внутри. Они навсегда останутся одним целым. Вглядываясь в своё отражение, он больше не видел того, кого некогда мог назвать собой. Всё казалось иным. И лик, измазанный кровью, и до жути жадный взор единственного глаза, так и взъерошенные локоны, небрежно окутавшие собой одеяния, что однозначно были испорчены. Но не внешность его волновала. Что-то, что он не мог уловить во внешних признаках, но сумел ощутить. Что-то в нём стало другим.