Ее воспоминания

Дорога до колледжа превратилась для Годжо в мучительную пытку. Тяжелые мысли вихрем кружились в голове, рождая тревожные образы. Ледяное предчувствие сковало сердце. Он нервно отбивал дробь пальцами по подлокотнику, впиваясь взглядом в расплывающийся пейзаж за окном. Казалось, еще этим утром мир был полон красок, когда Сатору, наконец, признался Утахимэ в своих чувствах после долгих лет. А теперь он в отчаянии кусал губы, боясь потерять ее навсегда. Проклятия, словно ядовитые змеи, клубились в его сознании. Пока Годжо тонул в пучине мрачных дум, Гето молча наблюдал за другом. Сердце разрывалось от сочувствия. Сугуру нахмурился, подперев щеку рукой. Он машинально проверил телефон, ища хоть какой-то знак, сообщение или пропущенный звонок. Но экран оставался безмолвным. Темноволосый парень думал, что если бы с Утахимэ что-то случилось, Секо наверняка бы дала знать, пусть даже парой слов. Какие бы ни были новости, хорошие или плохие. Солнце, словно багряный художник, уже щедро разливало по окрестностям густые рыжие и алые тона. Гнетущая тишина давила на плечи, когда Годжо и Гето поднимались по ступеням, ведущим к колледжу. Беловолосый колдун, не проронив ни слова, даже не попрощался с водителем по прибытии, выскочив из машины и помчавшись прочь от парковки. Сугуру же вежливо поблагодарил водителя, прежде чем поспешить за отдаляющейся фигурой друга. Каждый был погружен в свои мысли, приближаясь к зловещему зданию колледжа. Сугуру отчаянно пытался хоть немного разрядить напряженную атмосферу и вселить в Сатору слабую надежду, но все его попытки разбивались о глухую стену. Годжо просто не реагировал, словно его душа покинула тело. Чем ближе надвигалось здание, тем яростнее бушевало сердце Сатору, словно пойманная в клетку птица. Пот облепил спину липкой пленкой, а пальцы, словно не повинуясь воле, то судорожно сжимались в кулаки, то разжимались. Капля пота сорвалась с виска, обжигая кожу, и он, прищурившись, замер, словно пораженный громом, когда вдали, на ступеньках, ведущих в колледж, возникла знакомая фигура. Утахимэ. Она сидела, словно изваяние, погруженная в свои мысли. У Сатору перехватило дыхание, в горле образовался сухой ком. Она выглядела так же, как всегда: та же безупречная прическа, та же строгая осанка… такой, какой он запомнил ее сегодня утром и в медпункте. Сугуру, словно чувствуя его смятение, тихонько положил руку ему на плечо. — Если хочешь, я могу поговорить с ней, — в голосе черноволосого звучала печаль, а в его ободряющем жесте чувствовалась искренняя забота. Сатору перевел взгляд с неподвижной фигуры Утахимэ на друга, и в его глазах отразилась тоска. — Нет, я сам. — Он засунул руки в карманы брюк и, собравшись с духом, сделал нерешительный шаг вперед, приближаясь к сидящей Утахимэ. Гето, плотно сжав губы, коротко кивнул. — Тогда я пойду поищу Секо. — Это были последние слова Сугуру, прежде чем он отошел в противоположную сторону, шаря в карманах в поисках телефона. Сатору шел медленно, словно ступая по битому стеклу, боясь столкнуться с неизбежной реальностью. Утахимэ, подперев щеку рукой, заметила его приближение, но ее взгляд оставался непроницаемым. Сатору нервно прикусил губу, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Она смотрела на него так, словно их взгляды случайно пересеклись в толпе незнакомцев — холодно и отстраненно. Для нее он был никем, и эта бездна равнодушия обрушилась на Годжо гнетущей пустотой. Он остановился всего в нескольких шагах от нее, но Утахимэ даже не пошевелилась. Он жаждал хоть малейшего отклика, крошечной искры узнавания в её взгляде, чего угодно, что подтвердило бы: она помнит его. Что она все еще его Утахимэ. Но в ответ – лишь каменное безразличие. Она продолжала сидеть, устремив взгляд в пустоту, словно он был призраком, скользящим сквозь неё. — Утахимэ, — прошептал он, словно боясь нарушить звенящую тишину, надеясь вырвать её из оцепенения. Но девушка оставалась неподвижной, словно статуя, высеченная из льда. В этот миг Годжо готов был сорвать голос в крике, рвать на себе волосы, лишь бы хоть как-то привлечь её внимание, высечь искру в её потухшем взгляде. — Я все испортил, да? — горькая усмешка исказила его губы, и хриплый смешок вырвался из груди, когда Утахимэ наконец подняла на него глаза. В её карих омутах плескалась лишь усталость и равнодушие, непроницаемая стена между ними. Сатору нерешительно шагнул ближе, возвышаясь над ней. Она казалась такой хрупкой, такой маленькой, что его тень могла полностью поглотить её. Утахимэ прикрыла веки, с трудом переводя дух, словно его присутствие уже начинало её раздражать. Конечно, какой-то навязчивый незнакомец подходит и несет непонятно что. Если бы Годжо знал, что этот вечер обернется таким кошмаром, возможно, он никогда бы не набрался смелости признаться ей в любви и пригласить на это чертово свидание. Так было бы проще. Он бы не разрывался на части от мучительной надежды, что у них могло бы все сложиться. Утахимэ бросила взгляд на свое запястье, где скромно поблескивали часы. Годжо помнил, как она хвасталась этой покупкой после прошлогоднего похода по магазинам с Секо. Черный ремешок, тронутый временем, кое-где потерся, а стекло избороздили тонкие морщинки царапин – безмолвные свидетели бегущих дней. Сатору, словно завороженный, наблюдал за ней, пытаясь в хаосе мыслей найти верный шаг. Тяжелый вздох сорвался с ее губ, и брови Утахимэ недовольно сдвинулись, когда она отвернулась. — Ты опоздал на полтора часа, Годжо, — слова прозвучали с той раздражающей резкостью, которую она приберегала для этого несносного младшекурсника. Годжо удивленно распахнул глаза, в их небесной глубине отразилось искреннее непонимание. Недоверчивый вздох сорвался с его губ. Девушка вновь взглянула на него. — И вместо извинений ты устраиваешь представление. Сердце Годжо болезненно сжалось, словно пойманная птица. Внезапное осознание опалило его сознание. Звонкий смех вырвался из его груди – они успели, он и Сугуру успели! Утахимэ испепеляла его взглядом, полным негодования. Она поднялась, отряхивая с одежды налипшую пыль и грязь, готовая покинуть это злосчастное место. Мало того, что ей пришлось ждать этого идиота, так он еще и смеется над ней! Она сердито цокнула языком. Но прежде чем она успела развернуться, Годжо крепко обнял ее, притягивая к себе. Короткий, шокированный вскрик сорвался с ее губ, и щеки Утахимэ вспыхнули густым румянцем. — Годжо! — она отчаянно пыталась вырваться из стальной хватки, но он лишь сильнее прижимал её к себе, утыкаясь лицом в податливый изгиб шеи. — Отпусти меня! Но Годжо словно не слышал мольбы. Сердце захлестнула волна облегчения, когда он осознал: Утахимэ помнила его, помнила их утреннее обещание. Душу наполнили безмятежный покой и искренняя радость. Глупая, счастливая улыбка расцвела на его лице, веки опустились, и он растворился в её тепле, в нежной мягкости её волос. — Ты такая шумная, — пролепетал Годжо, в голосе которого звучало игривое веселье, а на губах плясала лукавая усмешка. Утахимэ возмущённо ахнула и с новой яростью попыталась вырваться из объятий, но лишь обречённо выдохнула, потерпев очередную неудачу. Она не понимала, что на него вдруг нашло, но странное, трепетное чувство зародилось в груди, когда Годжо начал нежно касаться носом её шеи, обжигая кожу горячим дыханием, вызывая табун мурашек. Опомнившись, Годжо настоял на том, чтобы отвести Утахимэ в медпункт для осмотра. Девушка недоумевала, не понимала этой внезапной заботы, ведь она чувствовала себя прекрасно и не испытывала ни малейшей боли. Но парень был непреклонен и, не слушая возражений, потащил её за собой. Утахимэ едва поспевала за ним, спотыкаясь на каждом шагу, пока Сатору почти силой вёл её в кабинет. По пути он позвонил Сугуру и коротко приказал привести Секо в медпункт. Утахимэ сидела на кушетке, словно пленница в театре абсурда, не понимая, что происходит. Мэй, точно опытный оценщик, изучала ее взглядом, постукивая накрашенным ногтем по подбородку. Утахимэ перевела взгляд на учителя Ягу, который, прищурившись, словно сова, восседал в кресле, слегка наклонившись вперед. Даже Сугуру, с непривычно серьезным выражением лица, не сводил с нее глаз. Неловкость сдавливала Утахимэ, как корсет. — Итак, ты помнишь, что было сегодня? — начала Мэй, ее взгляд скользил по Утахимэ, которая нервно сжимала ткань хакама, чувствуя себя загнанной в угол. — Конечно, помню, — фыркнула девушка, чувствуя, как ее движения скованы. Секо, словно тень, прижалась к ней с одной стороны, обнимая за плечи и с тревогой глядя перед собой. Эта неожиданная привязанность была ей несвойственна, обычно Утахимэ первая бросалась в объятия подруги. А с другой стороны ее тискал Годжо, отказываясь отпускать хоть на секунду. Как всегда, он раздражал и заставлял щеки пылать. — Может, кто-нибудь уберет этих двоих с меня? — приглушенно попросила Утахимэ, умоляюще осматривая окружающих, но ее мольбы остались без ответа. Сугуру лишь усмехнулся, тайком запечатлев эту сцену на камеру телефона. — Тогда не могла бы ты рассказать, что сегодня было? — спросил Яга, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Конечно, — усталым голосом произнесла она. — Я и Мэй сегодня ходили на задание, а потом… — Утахимэ запнулась, на ее лице отразилось недоумение. Она удивленно хмыкнула, тщетно пытаясь восстановить в памяти события дня. Обычно не задумываешься, как прошел день, пока тебя не спросят об этом, но сейчас она не могла вспомнить ни одной детали. Глаза Утахимэ распахнулись от внезапного осознания. — Я не помню. И вправду, в памяти Утахимэ зияла пустота, заполненная лишь обрывками утреннего разговора с Годжо и утомительным путешествием с Мэй Мэй к заброшенной школе. Последнее, что она помнила – себя, сидящую на ступенях колледжа в ожидании Годжо. Когда ей открыли причину этого провала в памяти, Утахимэ охватил леденящий ужас. Она чуть не лишилась своих воспоминаний, так нелепо и буднично. Судорожный глоток. А что, если бы они не вернулись? Могла ли она начать забывать привычные, автоматические действия, вроде дыхания? Мысль о смерти от забытого вздоха заставила ее содрогнуться. Теперь ей было понятно поведение окружающих. Незримая тень Секо рядом говорила о том, как сильно ее состояние повлияло на подругу. Девушка почти не произносила ни слова, лишь украдкой бросала полные тревоги взгляды. От Секо тянуло табачным дымом – верный признак волнения, отчего у Утахимэ болезненно сжалось сердце. Обязательно, когда все это закончится, она вытащит ее на прогулку, развеять тоску. Короткий взгляд на Годжо заставил сердце Утахимэ замереть, а щеки вспыхнуть румянцем. Она гнала от себя мысли о его чувствах, но что-то в глубине души трепетало от осознания, что он так переживал из-за ее забывчивости. Из-за того, что она забыла его, а значит, и о его чувствах. Сердце застучало быстрее, вспоминая утренний взгляд Годжо, дрожь в его голосе, когда он пытался признаться. Неожиданно ее окатило жаром. После осмотра и короткого допроса Утахимэ отпустили. Теперь она бродила по ночному колледжу, пытаясь унять хаос, бушующий в голове. Ночной бриз ласкал кожу прохладой, даря зыбкое ощущение покоя. Тишина вокруг убаюкивала, а ночные звуки сплетались в причудливую мелодию. Она опустилась на ступени, наслаждаясь хрупким миром, сотканным из темноты и тишины. Шаги за спиной нарушили тишину, и Утахимэ безошибочно узнала знакомое присутствие. Медленно повернув голову, она увидела Годжо. Он бесшумно подошел и сел позади, на несколько ступеней выше, нахмуренный, словно грозовая туча. Вероятно, Яга снова отчитал его за очередную выходку. Утахимэ отвернулась, погружаясь взглядом в бездонное ночное небо, усыпанное мириадами звезд. Между ними повисла легкая, непринужденная тишина. Годжо больше не навязывался, держался на расстоянии, словно осознал всю нелепость своего прежнего поведения. Утахимэ подперла щеку рукой. Со стороны Годжо послышалось какое-то движение, шелест. И вот, словно по команде, с их уст сорвался тяжелый, разочарованный вздох. — Отвратительный день, — с раздражением выплюнул Годжо. Утахимэ горько усмехнулась. — А тебе-то чего жаловаться? — спросила она, бросив мимолетный взгляд через плечо на беловолосого парня. Годжо сидел, широко расставив ноги, темные очки скрывали его глаза. Одной рукой он упирался в колено, другой подпирал подбородок. Она не видела его взгляда, но чувствовала, что он смотрит на нее. Сатору протяжно хмыкнул. — Дай подумать, — он постучал пальцем по подбородку, надув нижнюю губу. — Мое долгожданное свидание сорвалось, — с досадой произнес он. Утахимэ театрально ахнула, прижав руку к груди. — Бедняжка, как же ты страдал сегодня, — с притворной заботой проговорила Утахимэ, развернувшись к нему лицом. Годжо лишь фыркнул в ответ, отворачиваясь. — Мне даже сложно представить, что тебе пришлось пережить, — она смотрела на него с напускным волнением, несколько раз моргнув, чтобы казаться еще более невинной. — Слушай, я спас тебя, опять, так что хватит издеваться, — проворчал Годжо, резко повернувшись к ней. Его брови сердито сдвинулись к переносице. Утахимэ вскинула бровь в притворном удивлении. Вся напускная веселость мигом слетела, обнажив серьезный и скептический взгляд. Она сложила руки на груди, внимательно изучая его. — Насколько я помню, спасал меня Сугуру, а не ты, — с прищуром возразила она. Годжо выпрямился, картинно прижал руку к груди и обиженно ахнул, наклоняясь к ней. — Мы действовали вместе! Мы – команда! — Конечно, конечно, — отмахнулась Утахимэ, отворачиваясь и устремляя взгляд вдаль, на темнеющие деревья. — Нужно будет поблагодарить Сугуру за спасение. Возможно, угостить его обедом, — задумчиво проговорила она. Теперь уже не в шутку, а с искренним возмущением Годжо издал громкий вздох. — Что? А где моя благодарность? — Его голос прозвучал резко и раздраженно. В ответ Утахимэ лишь цокнула языком. Повеяло холодом, и она потерла плечи руками, пытаясь согреться. Нужно возвращаться в комнату и готовиться ко сну. Усталость навалилась тяжким грузом после насыщенного дня. — Годжо, пора возвращаться, — произнесла Утахимэ. Едва она повернулась к беловолосому, как почувствовала обжигающее прикосновение его ладони к щеке. И в следующее мгновение губы Годжо накрыли ее губы. Утахимэ вздрогнула, ее глаза распахнулись от изумления, и с губ сорвался тихий, потрясенный вздох, которым Сатору не преминул воспользоваться, углубляя поцелуй. Ее руки, словно потерявшие волю, скользнули на его грудь, пальцы судорожно вцепились в ткань пиджака. Она не знала, чего хочет больше: притянуть его ближе или оттолкнуть прочь. Руки Сатору зарылись в ее волосы, распутывая тугие хвосты, притягивая ее к себе. Его губы, теплые и мягкие, стирали границы реальности, погружая в сладкое забвение, и Утахимэ, словно пленница, отдалась этому поцелую, позволяя ему делать все, что он пожелает. Время, казавшееся вечностью, истекло, и они отстранились друг от друга, жадно ловя воздух. Утахимэ провела языком по припухшим, чувствительным губам и взглянула на Годжо. Очки его съехали на самый кончик носа, грозясь рухнуть на землю, его глаза, обычно такие яркие и озорные, сейчас были затуманены, в глубине их плескались темные, глубокие оттенки синего. Но больше всего Утахимэ поразили его пылающие щеки. Он выглядел совершенно разбитым, словно буря пронеслась в его душе. Утахимэ сглотнула, чувствуя, как жар поднимается волной и разливается по лицу, вызывая щекочущее покалывание на затылке, там, где его пальцы только что ласкали ее волосы. Казалось, Годжо вынырнул из забытья и резко отпрянул, словно обжегшись, выдергивая руки из ее волос. Он неловко откашлялся. — Приму это как выражение твоей благодарности, — произнес он нарочито деловым тоном, поднимаясь и отряхиваясь от несуществующей пыли. Утахимэ смотрела на него, и миг нежности, казалось, был безвозвратно утерян. Раздражение, словно крадущаяся тень, вновь окутало ее. Она возмущенно ахнула, вскакивая на ноги. — Что?! — ее крик прозвучал оглушительно, лицо вспыхнуло гневом, и она топнула ногой. Возмущению не было предела. Годжо лишь отвернулся, почесывая затылок, и неспешно двинулся вверх по ступенькам, уши предательски алели. — Ах да, — он остановился, поворачиваясь к ней. Щеки все еще пылали румянцем. Утахимэ хмуро скрестила руки на груди, готовая обрушить на него поток оскорблений. — Завтра, здесь же, в пять, — его голос звучал обыденно, словно ничего не произошло. Она удивленно вскинула бровь. — С чего ты взял, что я приду, идиот? — ее голос был полон угрозы, она прищурилась, глядя на него. Годжо усмехнулся, радуясь, что она по-прежнему так живо реагирует на него. — Потому что ты все еще должна мне свидание, — он засунул руки в карманы брюк, покачиваясь на пятках. Утахимэ возмущенно открыла рот, пытаясь высказать все свои протесты и негодования, но слова застряли в горле. Она несколько раз моргнула, и вдруг из ее груди вырвался тихий, страдальческий стон. Годжо победоносно улыбнулся. — В шесть, — сказала Утахимэ, и ее лицо немного разгладилось. Годжо радостно кивнул, разворачиваясь и продолжая подниматься по лестнице. — И попробуй только опоздать! — крикнула она ему вслед, в ответ услышав лишь тихий смех. Утахимэ помялась на месте, горько вздохнула и с тихим шлепком вновь опустилась на холодные каменные ступени. Она снова попалась на его удочку. Запустив пальцы в волосы, она обнаружила, что хвостиков больше нет, пряди свободно рассыпались по плечам. Недовольно выругавшись, она огляделась в поисках резинок, но тщетно. Видимо, этот дурак стащил их. Она хотела догнать его и высказать все, что о нем думает, но в голове всплыло его раскрасневшееся лицо, и вся злость моментально испарилась. Утахимэ лишь беспомощно простонала, пряча лицо в ладонях, чувствуя, как горят щеки. Немного успокоившись, она взглянула на ночное небо, усыпанное мерцающими звездами. В голове бился лишь один вопрос. Неужели она влюбилась в Сатору Годжо? Иначе как объяснить это бешено колотящееся сердце и необъяснимое предвкушение завтрашнего дня? Она позволила ему поцеловать себя. Робким движением пальцы Утахимэ коснулись губ, застыв, ощущая их мягкость. Она снова покраснела. Что бы она ни испытывала, завтра она попытается во всем разобраться. Если нет, то у нее еще будут шансы понять свои чувства к этому невыносимому мальчишке. Главное, что она точно запомнит это. Годжо, скрючившись на полу, стискивал подушку, глухо крича в нее, словно раненый зверь. На кровати, разметавшись, лежал Сугуру, сонный и измученный долгим днем. — Я… я поцеловал ее! — голос беловолосого был приглушен тканью и звучал как жалкий писк. Сугуру сонно зевнул, раздраженно выхватывая свою подушку из цепких объятий друга. — Проваливай к себе, дай поспать.