Осколки стекла

Голое тело дрожит. Чужие руки гладят его — нежно, как будто извиняются, и грубо, словно хотят стереть кожу до крика. Он не помнит, как попал сюда. Где это. Кто он. Только тело. И оно горит. — Ааа… — вырывается глухо. Он задыхается, не от боли — от непонимания, от жара под кожей. Кажется, его трахают. Медленно, влажные губы проходят по спине. Руки впиваются в бёдра, чужие уста что-то шепчут, чужой голос хрипит — и всё это как под водой. — К-кто… — язык липкий, рот сухой, губы разбиты. Сон даже не уверен, что это он сказал. — Тише. — голос низкий, слишком близко к уху. Пощёчина. Резкая. Но не отрезвляет. Он стонет, слабо, почти с наслаждением. Тело изгибается само. Оно помнит, даже если разум стёрт. Кожа скользит по простыне — она мокрая. Вся. Пот? Сперма? Кровь? Ки Хун не знает.  — Ты сладкий, когда ничего не помнишь, Ки Хун. Имя. Боль. Он вдруг трезвеет, но только на секунду. И тут же захлёбывается новым толчком. — М-мгм… — Всё, тише. Ты сам пришёл. Ты сам попросил. Снова толчок. Сон извивается. Он стонет. Почти кончает , не поняв, когда всё это началось. В горле ком. На губах — что-то солёное. Глаза режет. А голос рядом всё шепчет. Тихо. Ласково. — Вот так, мой сладкий.. Комната пахнет духотой — как в замкнутом баре после полуночи: сигареты, алкоголь, запах секса. Тяжёлое дыхание, зубы на его шее, язык — по ключице. В глазах — мутный свет. Всё размыто. Ещё стон срывается с губ.  — Ха, нравится… — голос тёплый и скользкий, как мёд, разлитый по груди. Пощёчина. Снова. Кожа вспыхивает огнём, и тут же — поцелуй, влажный, с прикушенной губой, с хрипом в горле. У Ки Хуна перехватывает дыхание. Он хочет спросить, кто это, но губы тут же ловят язык, кто-то жадно всасывает в себя его рот, будто боится, что он исчезнет. — Мммм… — вырывается с надломом. Он не узнаёт свой голос. Мысли сбились, не может думать. Тело само двигается — бёдра подаются, кожа просит ласки, как будто помнит этого человека. Его снова шлёпают. Ягодицы, бёдра, соски. Сразу же — влажный поцелуй в висок. Потом — зубы. На шее. Потом — укус в плечо. До крови. Ки Хун вскрикивает — резко, хрипло, на вздохе. А потом замирает — и всё внутри пульсирует. Кто-то держит его крепко. Коленями — прижимает к постели, одной рукой — за запястье, другой — гладит между лопаток. Потом — пальцы скользят по позвоночнику. — Ты такой красивый, когда так выглядишь.. Он хочет оттолкнуть. Рука дёргается. Но извивается сам. Ки Хун стонет от каждого касания. Он хочет спросить, но не может вспомнить, что. — Я… — Тшшш, Ки Хун. Не говори. Имя бьёт током. Он вздрагивает. Кто-то глубже вжимается в него. В тело. В память. Он его знает. Он знал этот голос. Эти руки. Этот вкус — солёный, с металлическим отголоском крови. И всё, что он может — это отдаться. Вжиматься, стонать. Потому что даже если это сон — он не хочет просыпаться. Рядом с ухом прошелестело что-то на грани рычания. Тело вздрогнуло. Не от холода. Оттого, как жарко его трахали. Как натягивали, словно он грязная шлюха, и это единственное, чего желает сейчас. Ки Хун горел — от ушей до бёдер. Грудь тяжело вздымалась. Он стонал. Стыдно. Громко. Горло хрипело, как у сожжённого. — Хотел мой член в себе, да? — этот голос сводит с ума. Он был низкий, чуть сиплый, с насмешкой, в которой можно было захлебнуться. Рывок — и он подался назад, навстречу. Член вошёл в него резко, почти грубо, без предупреждения. Ки Хун дернулся, замер, вздох вырвался сквозь стиснутые зубы. Он не знал, где закончился — всё было им. Этим движением. Этим глухим ударом в живот. — Блядь… — выдохнул кто-то над ним. — Ты посмотри, как тебя легко брать. Сам насадился на ствол..  Он не мог ответить. Он чувствовал, как внутри тянет, горячо, слишком плотно. Как кто-то вбивается в него до упора, без жалости, со злостью. Поцелуй в шею — долгий, влажный — и тут же укус, резкий, как у пса. Ки Хун вскрикнул, вздёрнул подбородок, кровь тонко потекла по коже. Он даже не сопротивлялся. Не мог. Руки были слабые, ватные, одна будто привязана, вторая — разжата, лежала где-то над головой, пальцы шевелились, но не слушались. Пощёчина. Как грязно.   Ки Хун застонал громче. И тут же — поцелуй в губы, влажный, яростный. Его трахали и целовали, били и ласкали. Он терялся в этом аду, а внутри — всё только сжималось, сводило, будто тело предавало его. Член тёрся о простату, и он вскрикнул. Сильно, болезненно, так, как не должен был кричать в чужих руках. Его толкали, продавливали, держали за горло, чуть сжимая, не до боли, но до покорности. Пальцы скользнули между ног, нащупали его член — и он вздрогнул, едва не кончив. — Ты же хочешь этого, — голос снова был у уха. — Ты хочешь, чтобы тебя трахали так, как нельзя, да? Не как он. Он. Что-то в груди дрогнуло. Кто он? Кто такой “он”? Сильные руки подтянули его ближе, повернув как нужно. Губы вновь прижались к нему — на этот раз к щеке, потом к скуле. Затем ещё один удар. По лицу. Сильнее. Ки Хун зашипел, его ломало. От страха. От желания. Губы — солёные, с привкусом алкоголя. Язык — как у голодного зверя, скользил по горлу, по груди, по животу, пока не оказался ниже. Пальцы разжали его рот — и он понял, чего хотят. Сон не сопротивлялся. Член вошёл в его рот резко, без подготовки. Ки Хун закашлялся, задохнулся, но губы замкнулись, как по привычке. Как будто уже был с ним. Он чувствовал вкус. Горький. Терпкий. Ему казалось, что это всё сон, кошмар, или наоборот — реальность, которую он сам выбрал. Он двигался, даже не соображая, сам, вперёд и назад, по инерции, как будто обязан был отрабатывать. Впустить. Принять.  — Вот так, — голос был доволен. — Мой хороший. Вот ты какой без него. Без кого?! Имя едва скользнуло. Но он не услышал. Ки Хун подавался навстречу, кто-то снова перевернул его, и член вошёл в него. На этот раз — медленно. Почти с лаской. Словно после всего зверства ему решили дать чуть-чуть нежности. Но и в этом было что-то хуже. Ки Хун кончил внезапно. Он не ожидал этого. Не знал, что может. Просто дёрнулся — и в животе всё сжалось, выстрелило. Тело обмякло. Глаза закатились. Он захрипел, с губ сорвалось что-то между «нет» и «да». А потом… всё стихло. Сан Ву.  Он видел его лицо, склонившееся к нему, размытое, с прищуренными глазами и каплей пота, скатившейся по скуле. — …Сан… — прошептал Ки Хун. Но не закончил. Сан Ву выскользнул из комнаты, оставив Ки Хуна на кровати, голого и разбитого, словно выброшенного на берег. Ки Хун пытался собрать себя воедино, но в голове всё плавилось, мысли путались, а тело горело от смятения и пьяного тепла. Глаза закрывались, наступала темнота.  Вдруг в дверях появился Сан Ву — в руке зажжённая сигарета, огонёк бросал тёмные тени на его лицо. Он сделал глубокий затяжной вдох, а потом медленно протянул дымящийся окурок Ки Хуну. Тот, без сопротивления, взял сигарету, губы дрожали, пальцы цеплялись за неё. Глубокий вдох, выдох облака дыма. Но тут же Сан Ву грубо вырвал окурок из его рта, кинул в пепельницу, и, не давая Сону прийти в себя, резко наклонился, вцепился губами в его, словно жаждал забрать всё до последней капли. Его язык ласкал, жёстко и быстро, будто проверяя, не сбежал ли ещё остаток воли. Не давая Ки Хуну ни секунды передышки, Сан Ву забрался на него сверху, прижимая к себе с такой силой, что казалось, тело сейчас развалится на части. Его руки спускались по спине, цеплялись за плечи, и каждый шлепок по оголённой коже резонировал с ударом сердца, будто подчиняя всё, всё его тело себе. Затем Сан Ву резко встал, схватил Ки Хуна за руку и почти волочил к краю кровати. Поставил на колени, и резко дёрнул его за подбородок.  — Смотри мне в глаза, — тихо, но с такой властью, что Ки Хун терялся. Он пытался понять, что происходит, но тело уже забыло разум — оно кричало, горело, жаждало большего. Сан Ву слегка хлопнул по лицу — быстрый, почти игривый удар, и в тот же миг добавил:  — Глаза. Мне смотри в глаза. Ки Хун не мог поверить, что он горел от всего этого. Взор его плыл в алкогольном дурмане, но он держался, как мог, ловя взгляд Сан Ву — холодный, жестокий и бездонный.   — Открой рот, — приказал он медленно, властно.  Пальцы, холодные и уверенные, коснулись губ Ки Хуна и осторожно раздвинули их. Один палец — мягко, второй — глубже, третий — медленно и безжалостно. Опустились на язык, вырисовывая узоры. Потом Сан Ву не стал ждать, провёл головкой члена по щеке Сона, один раз стукнул по губам, и стал запихивать член в мокрый рот Ки Хуна — не спрашивая, не ожидая. Сон лишь мог принимать, подавленный, пленённый, раздираемый волнением и страстью. Желанием. Он не разрывал зрительного контакта, заглядывая в самую душу Сан Ву, принимая его член как можно глубже в свою глотку.  Вся эта смесь вкусов — солёный пот, дым сигарет, горечь крови и запретный вкус Сан Ву — заполняла его рот, тело, разум. Он хотел так, и одновременно ненавидел себя за это. Ки Хун тонул, давился, задыхался. С глаз выступали слёзы. И даже когда захлёбывался, он не сводил взгляда с лица, которое было в полном экстазе от умелого рта. Сан Ву не выдержал. Он вытащил член, пару раз провёл рукой, вцепившись в черные волосы Сона, и кончил прямо на лицо Ки Хуна. Тот, без сил, без мыслей, просто открыл рот, ловля капли.  А после провалился в темноту. Как будто мир выключился, словно тело разом перестало быть его. Когда Ки Хун открыл глаза утром, перед ним стояла чашка с тёплым кофе, пар из неё медленно клубился в воздухе. Рядом лежал телефон — холодный, чужой. Сан Ву уже не было. Его запах всё ещё висел в комнате, на нём, но самого его — нет. На столе, почти незаметно, лежали ключи и записка. Маленький листок с простыми словами: «Брось в почтовый ящик» Сон лежал неподвижно, тело ломило так, будто его переехал поезд. Голова раскалывалась, глаза не могли сфокусироваться. Он не понимал, что случилось, как сюда попал, почему всё так странно и больно. Медленно, словно в тумане, он сел. Руки тянулись к голове, сжимали виски, пытались удержать хоть что-то. Пальцы потянулись к  чашке с кофе — он поднёс её, сделал маленький глоток. Горький, крепкий, но такой нужный. Всё казалось ненормальным. Словно он оказался в чужой жизни. Попытка встать провалилась: ноги не слушались, колени подкашивались, и он снова рухнул на кровать, тяжело дыша. Рядом лежал телефон. Ки Хун вытянул руку, нащупал его и, кажется, впервые заметил, что тот выключен. Он с трудом нажал кнопку — экран мигнул, зажёгся, и тут же началась атака уведомлений. Звонки. Сообщения. Мессенджеры — везде одно имя. Ин Хо. Несколько пропущенных вызовов. Тексты, полные тревоги и гнева. Сон уставился на экран, не в силах поверить, что всё это — правда. Что его дом, его жизнь — совсем не там, где он сейчас. Что где-то ждёт Ин Хо, которого он оставил.  Глупая ссора любящих людей. Неужели так бывает? Он глубоко вздохнул, и тело снова обдало холодом — и от боли, и от осознания, что сегодня ничего не будет прежним. Ки Хун надевает футболку — черная, простая. Поверх — клетчатая рубашка, расстёгнутая. Выходит из комнаты, тяжело.  Телефон в руке — пальцы автоматом набирают номер Ин Хо. Звонок. Нет ответа. Повтор. Тишина. Сообщения остаются без ответа. Сердце начинает отбивать тревогу. — Ин Хо… — шепчет, голос дрожит, и кажется, он совсем не свой. Ки Хун поворачивается к зеркалу в коридоре. И видит. Себя.  Шея — багровая, распухшая от засосов и укусов, словно война, развязавшаяся на коже.  Взгляд скользит ниже — грудь, плечи, рёбра тоже покрыты следами. Их невозможно скрыть. Даже попытка спрятать — бессмысленна. Злость взрывается. Громко, как разрыв. Он бьет кулаком по зеркалу — раз. Трещина. Второй удар — треск распространяется, отражение дрожит. — Сука! Блядь! Нет, нет, нет! — голос режет пространство. Пальцы сжимаются в кулак, дыхание сбивается. Внутри него — пропасть, разрыв между тем, кто он был, и тем, что случилось. — Я… — слова застревают в горле, и слёзы, непрошеные, текут по щекам. Он качается, прижимая голову к стене, пытаясь собрать осколки разбитого себя. — Надо домой… — шепчет с таким отчаянием, что воздух будто застыл. Дом — это последнее, что у него осталось. Там — Ин Хо. Там — хоть что-то настоящее, хоть что-то, что не разрушилось. Сон медленно отпускает злость, вытирает слёзы. — Просто домой… — повторяет, и этот простой крик звучит громче любых слов. *** Такси останавливается у дома. Ки Хун не сразу выходит. Сидит. Руки на коленях. Пальцы дрожат, будто в теле нет крови. Он смотрит на знакомую дверь.  Его дом. Тот самый, где пахнет уютом. Семьёй. Где они вместе. Где он теперь чужой? Сон не знает, как дышать. Что сказать. Что делать. Вдох. Он хватает себя за волосы, больно оттягивает. Еще вдох — как глоток под водой. — Иди, — шепчет себе.  Дрожащее тело вышло из такси, захлопнув дверь.  Ноги несут его сами. Ключ в замке дрожит, как под напряжением. Щелчок. Он заходит. Дом как прежде. Тепло. Уют. Запах блинчиков, молока, корицы. Всё пропитано жизнью. Дом — живёт. На кухне что-то шкворчит. Слышен лёгкий шум — кто-то мешает тесто. Голос: — Ки Хун? Это ты? Он замирает у входа. Становится льдом. Сердце не стучит. Ничего не двигается. Даже мысли — ни одной. Он не отвечает. Просто стоит. — Я.. готовлю нам завтрак, как ты любишь. — голос едва встревоженный, но с такой заботой.  Минута. Ещё одна.  В коридоре появляется Ин Хо. Майка. Поверх — фартук с подсолнухами. Волосы чуть растрёпаны. Он вытирает руки бумажным полотенцем. Всё как всегда. Всё как прежде. Сначала Ин Хо смотрит себе под ноги, кивает. Потом — поднимает глаза. Он видит Ки Хуна. Улыбка пытается появиться на лице — теплая, домашняя. Он рад его видеть. Но замирает. Глаза Ин Хо медленно сползают по лицу Сона. Ниже. Он видит шею. Засосы. Синяки. Следы чужих зубов, чужих рук. Хван замирает. Как будто сердце его споткнулось. Он моргает. Один раз. Второй. Ресницы дрожат. Взгляд сначала стекленеет, потом тускнеет. Потом — уходит глубже, как будто Ин Хо падает в себя. Сжимает пальцы. Бумажное полотенце рвётся в руке.  Медленно, еле слышно, будто спрашивает не в голос, а внутри: — Это… что?.. Он не кричит. Не кидается. Нет. Только лицо. Мягкое — исчезает. Доброе — гаснет. Тёплое — ломается. Он смотрит на Ки Хуна, будто впервые его видит. Будто кто-то поменял человека перед ним. Не его Ки Хун. Нет. Чужой. Ин Хо делает полшага назад. Его чуть трясёт. Не от злости — от холода. От того холода, который вползает в позвоночник, когда рушится мир. Ки Хун ничего не может сделать. Стоит. Он — камень. Он — прах. Он — тишина. Он хотел сказать. Хотел объяснить. Но все слова застряли там, где сердце. Ин Хо не спрашивает больше. Он уже всё понял. Глаза говорят громче слов. И между ними в этот момент — такая тишина, что можно оглохнуть. Хван разворачивается так резко, словно срывается в воздух. Уходит на кухню. Включает воду. Поток вырывается из крана со свистом — как будто пытается заглушить, утопить тишину, раздавить её. Он сжимает металл раковины. Обе руки в упоре, пальцы побелели. Тело дрожит. Плечи вздымаются. Вдох — рваный, глубокий, как будто его рвёт изнутри. Всё, что он чувствует — не вмещается в грудную клетку. Там — боль. Стыд. Тошнота. Ненависть. Отвращение. Любовь. Всё сразу. Всё в кучу. Всё оглушающе. Сломан. В коридоре Ки Хун стоит, как мёртвый. Голова опущена. Тень от него длинная, как от казнённого. Он делает один шаг. Второй. Ноги ватные. Подходит к кухне, облокачивается о дверной косяк, весь в дрожи. — Ин Хо… — выдыхает он. Хван срывается. Молниеносно. Ярость вылетает наружу, как крик без звука. Он резко поворачивается. — Сними рубашку. И футболку. Сейчас же. Голос — как хлёст по лицу. Приказал. С холодом и огнём в одном тоне. Ки Хуна пробирает до костей. Он едва держится на ногах. Совесть выжирает изнутри. Ин Хо бьёт кулаком по краю раковины. Так, что дребезжит вся посуда. Что в груди у Ки Хуна будто что-то рвётся. — Я сказал — снимай! Хван сжимает зубы. Закусывает губу, будто сдерживается, чтобы не заорать. Скула ходит. Глаза горят. Сон дрожащими руками стягивает рубашку. Медленно. Будто извиняется каждым движением. Ткань соскальзывает с плеч. Футболка — остаётся. Он не решается. Он не может. — Или ты её снимешь, или я разорву её на тебе, к чёрту, — голос низкий, срывается. — Выбирай. И в этот момент Ки Хун всхлипывает. Первый звук — как трещина в стекле.  Он снимает футболку. Очень медленно. Плечи обнажаются. Грудь. Живот. И… всё. Всё в следах. Засосы, укусы, царапины, синяки. Кто-то держал его. Кто-то делал с ним всё, что хотел. Ин Хо замолкает. Лицо его становится мёртвым. Он смотрит — и не может перестать смотреть. Не верит. Не хочет верить. Его дыхание сбивается. Он не узнаёт тело, которое любит. Которое так оберегал, одаривал каждым поцелуем и заботой.  Оно теперь не его. Оно растоптано. Он медленно тянется к плите. Выключает её. И резко хватает, бросая сковородку на пол. Та ударяется с глухим звуком. Как гильза после выстрела. Проходит мимо Ки Хуна. Задевает его плечом, ударяя сильно. Жёстко.  Срывает с себя фартук. Бросает его на пол. Без слов. Сон не двигается. Стоит, дрожит. Плачет. Не в голос. Внутри. Всё ломается. Всё умирает. Из спальни слышно, как Ин Хо хватает вещи. Телефон. Зарядку. Что-то швыряет в сумку. Молчит. Следом шум ткани, впопыхах надетая куртка. Потом — хлопок двери. Резкий. Точный. Окончательный. Ки Хун  вздрагивает, как будто выстрелили. И падает. Просто сползает по стене. Медленно. Словно воздух вытянули. Руками закрывает лицо. Тело сотрясается от рыданий. Он всхлипывает, давится, захлёбывается собой. Он не знает, где он. Кто он. Зачем он. Он только чувствует: всё. Он потерял всё. Тишина. Только всхлипы. Ки Хун сидит под дверью, зарывшись лицом в руки. В груди дыра. Рёбра будто вдавливаются внутрь. Ему нечем дышать. Он вытирает лицо тыльной стороной ладони, но слёзы не прекращаются. Они катятся, как будто открыли кран внутри. Он приподнимается. Становится на четвереньки. Ползёт. Медленно, неуклюже. Тело трясёт. Пальцы скользят по полу. Сон добирается до двери, срывается с места. Резко, почти в панике, распахивает её. Холодный воздух ударяет в лицо. Ин Хо — там. Уже возле машины. Сумка в руке. Он собирается сесть. И Ки Хун не выдерживает. Он кричит. — Ин Хо! — Голос рвётся. Хриплый, сломанный, как будто его выдавливают из горла. — Ин Хо, умоляю… пожалуйста… стой. Он падает на колени на асфальт. Грязь липнет к джинсам. Он не чувствует. — Не бросай меня. Пожалуйста… я тебя прошу… Ки Хун давится каждым словом. Лицо всё в слезах, залитое, красное. Он не может говорить, язык заплетается. Он рыдает. Он умирает. Ин Хо молча бросает сумку на заднее сиденье. Без взгляда. Без слов. Он открывает водительскую дверь. Садится. Ки Хун ползёт вперёд. Ладонями по грязному асфальту. В кровь. Он бьёт себя по ногам, по земле. — Я тебя люблю… Пожалуйста… Он всхлипывает так, что сотрясается всем телом. — Не уходи… дай мне шанс… Ин Хо, прошу тебя… я всё исправлю… только не уезжай… Но ничего. Хван даже не повернёт головы. Он заводит машину. Двигатель — как приговор. Ки Хун кричит, вжимаясь лицом в асфальт: — ПОЖАЛУЙСТА! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ!! Визг шин. Машина срывается с места. Уезжает. Быстро. Резко. Без оглядки. И всё. Тишина. Сон  остаётся на коленях. На улице. Один. Он бьёт ладонями по земле, в кровь, в грязь. Он кричит сквозь слёзы, уже не слова, а просто звук — низкий, безысходный, животный. Он не знает, что делать. Он не знает, как жить. Асфальт под ним холодный. Мир — чёрно-белый. И в этот момент кажется, что всё, всё кончено.