Скрижали наследия

Мирабель не любила своего отца. Не будет жестоко сказать, что порой хотелось выколоть его дьявольские глаза, любившие наблюдать за ее терзаниями. Отец тоже ее не любил. Нет, он не уведомлял ее об этом лично. Она поняла это за годы жизни под его холодным крылом. Ее мать, неизвестная дама с туманной биографией, умерла при родах, так и не взяв на руки свое дитя. Девочка с черными волосами и серыми пронзительными глазами осталась на попечении семьи Малфой, взявшей сиротку скорее из чувства страха, нежели милосердия и сострадания. Но Мирабель это не обижало; более того — до одиннадцати лет она не знала настоящей причины ненависти мистера и миссис Малфой. Неожиданное открытие страшной тайны выпало на одну из июньских ночей 1992 года, когда Люциус с бледным лицом ворвался в ее спальню и беспрестанно бормотал о Том-Кого-Нельзя-Называть. — Мистер Малфой? — испуганная Мирабель вскочила с постели. — Что с вами? Люциус молчал. Он безмолвно задыхался от собственной трусости перед известием, полученным от сына, который ядовито пересказывал события в школе. «Поттер, этот грязнокровка-выскочка, вообразил себя героем! Болтает, будто видел Его на затылке у Квирелла, этого жалкого заики! Будто Темный Лорд… вернулся… в обличье этого ничтожества!». Сам сын не верил, считал это бредом, бахвальством Поттера. Но Люциус… Люциус знал. Знакомый леденящий страх, забытый за годы относительного покоя, снова сжал его сердце в тиски и теперь этот страх уставился на плод той самой темной силы — на девочку в изношенной ночной рубашке, с черными, как смоль, волосами и лицом, напомнившим ему молодого Тома Реддла. Он сделал шаг назад, будто Мирабель была не сиротой, смиренно взращенной под его кровлей, а воплотившейся чумой. Его бледные тонкие губы задрожали. Собраться с силами? Это было похоже на попытку выстроить замок из песка перед смертоносной волной. Но надо. Надо. Страх перед возможным возвращением Повелителя был сильнее отвращения к его дочери, сильнее всего. — Мира… Мирабель, — выдавил он наконец. Голос сорвался, осип от сдержанной паники. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе толику былого достоинства, но трость в его руке стыдливо дрожала. — Слушай… и не перебивай. — Его взгляд, наконец, впился в ее серые глаза — не с ненавистью, а с диким ужасом и бесконечной брезгливостью. — То, что ты здесь… это не милость. Мы всегда были тебе рады, — Люциус тяжело сглотнул. Соврать этой мерзавке — единственное, что спасет его семью от гнева Повелителя, а лгать он умел лучше других. — Знаешь ведь, как сильно к тебе привязана Нарцисса, а я и Драко ни дня без тебя представить не можем. Он замолк, глотая воздух, будто после изнурительного бега. Лицо Мирабель было омрачено испуганным непониманием. Люциус сжал кулак свободной руки, ногти больно впились в ладонь, но это придало храбрости и жесткости. — Твоя мать… — он почти фыркнул, — никто. Исчезла. Но твой отец… — Голос Люциуса понизился до шепота, полного волнения и омерзения. Он наклонился чуть вперед, будто произносил кощунство. — Твой отец… это Он. Тот-Кого-Нельзя-Называть. Том Марволо Реддл. Лорд Волан-де-Морт. Ты… ты его кровь. Его дочь. Вот так просто тайна, годами хранившаяся в Малфой-Мэнор, выплыла наружу посреди глубокой и самой страшной ночи в жизни Мирабель. Она — дочь Того-Кого-Нельзя-Называть. Слова Люциуса ударили Мирабель ледяной пощечиной. Воздух вырвался из легких, комната завертелась перед глазами. Холодный пот выступил на спине под тонкой рубашкой, а сердце забилось так гулко, что заглушило даже шум крови в ее ушах. Том Марволо Реддл. Лорд Волан-де-Морт. Имена, от которых стыла кровь даже у взрослых волшебников. Имена, что были лишь тихими шепотками в запретных разговорах. Его дочь. Густая, липкая волна отвращения — не к нему, а к себе — подкатила к горлу. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Нет, неправда. Он лжет. Страх свел его с ума, но логика пронзила этот хаос: странная боязнь Малфоев, их вежливая, но холодная отстраненность, эти глаза… Эти проклятые глаза, которые все замечали и которые вдруг обрели ужасающий смысл. Она машинально поднесла руки к лицу, к уголкам глаз, будто хотела стереть фамильное сходство. Чтобы не сойти с ума, чтобы отогнать накатывающую панику, ее сознание инстинктивно ухватилось за старый якорь — детскую считалочку, глупую, бессмысленную, но свою. Глядя в пустоту поверх плеча бледного Люциуса, она начала яростно повторять ее про себя, как заклинание: Раз, два — змей ползет во тьме, Три, четыре — ворон на щели. Пять, шесть — кто же всех сильней? Семь, восемь — клюв или кости? Девять, десять — счету нет! Змей уполз, а ворон — вслед! Ритм считалки немного успокоил дрожь в руках. Змей, как символ Слизерина. Как символ Его. Она не змей, нет. Она… ворон? Умная птица, осторожная - не душегуб. Эту мысль она схватила, как спасательный круг, ведь она не как он. Она никогда не хотела никому зла. Мирабель выращивала цветы в оранжерее, а не иссушала их дотла Темной Магией; помогала домовику подвязать сломавшуюся розу, а не пытала до смерти. Она боялась пауков в подвале, а не насылала их на людей. Мы совершенно разные, — яростно убеждала себя Мирабель, глядя на отражение в темном окне. Да, глаза… но ее волосы не столь черны, как у Реддла на старых фото в «Пророке». И нос другой, и губы, и самое главное — внутри. Внутри у нее не было этой всепоглощающей тьмы, этого голода к власти и страданиям других. Узнав правду о своем происхождении, она почувствовала лишь кромешный ужас. У меня нет его силы. Нет его жестокости. Я не монстр. Но голос Люциуса, полный брезгливого страха, эхом звучал в голове: «Ты его кровь. Его дочь.» Кровь - магия течет по венам. Ее магия… она была странной. Цветы расцветали пышнее там, куда падали ее слезы от обид. Стекло трескалось, когда она в ярости хлопала дверью. Однажды, совсем маленькой, она так разозлилась на Драко, что у него внезапно отнялся язык на целый час. Она думала — случайность, неудачное совпадение. Теперь этот случай обрел зловещий оттенок. «Не душегуб», — снова прошептала Мирабель про себя, но в голосе уже не было прежней уверенности. Была лишь дрожь и страх: а что, если семя зла просто дремало? Что, если оно есть, глубоко внутри, и ждет своего часа? Как тот змей из считалки, что ползет во тьме? Она подняла глаза на Люциуса. Он все еще стоял, напряженный и бледный, ожидая… чего? Истерики? Проклятий? Благодарности? В его взгляде читалось одно — страх перед тем, что он пробудил. Мирабель не закричала, не заплакала. Она медленно выпрямилась, ощущая странную тяжесть в груди, будто проглотила кусок льда. Губы ее дрогнули, но не для слез - они сложились в тонкую, безрадостную линию. — Так вот почему, — произнесла она тихо. Ее голос прозвучал чужим, низким, не по-детски усталым. — Вот почему вы всегда смотрели на меня, как на… на паука в варенье. — Она посмотрела прямо в его испуганные глаза своими серыми, «дьявольскими» глазами. Внутри все еще бушевало смятение, считалка путалась со змеями и воронами, а холодная правда беспощадно обжигала. Но поверх этого хаоса уже нарастало что-то новое. Не принятие, не любовь. Горечь и неприятное осознание своей изначальной, роковой инаковости. — Его дочь. — Она повторила это как приговор и мир вокруг нее раскололся, как стекло от ее детского гнева, только теперь — навсегда. Паника и страх перед неизбежным столкновением с отцом вынудили Мирабель выпросить у миссис Малфой спасительное убежище. Зная, какой размазней был ее супруг, девочка посчитала, что только Нарцисса осмелится спрятать дочь Темного Лорда. И действительно, в женщине то ли заиграло материнское чувство, то ли она просто считала дни до выселения нежеланной гостьи. Но это не столь важно, ведь стоит сказать, что усилия обеих были напрасны. Это была очередная июньская ночь с 24 на 25 число 1995 года. Мирабель, уже совсем повзрослевшая, стояла перед треснувшим зеркалом в крохотной ванной временного дома. Три года страха и жизни среди маглов, под крылом семьи Гончевых, сделали свое дело. Щеки, прежде впалые от тревог, округлились и залились здоровым румянцем; глаза, всегда полные слез, теперь светились темным, как спелая слива, блеском. Она провела рукой по длинным, вьющимся черным волосам — еще год назад они были тусклыми и редкими, а теперь тяжелыми волнами спадали на плечи. Даже ее движения, когда она поправляла простенькое хлопковое платье, обрели невольную грацию. Она расцвела, как дикий цветок на заброшенном поле, не благодаря, а вопреки — вопреки вечному бегству, проклятию, тяготевшему над ней с рождения. Выучила болгарский до беглости, вжилась в роль «Рады Гончевой», но каждую ночь прислушивалась к шорохам за окном, ожидая зеленой вспышки. Дверь неожиданно скрипнула. Мирабель вздрогнула, сердце бешено застучало. В проеме стояла Нарцисса Малфой, как всегда, безупречная и холодная. Ее наряд из дорогого шелка казался инопланетным в этой убогой магловской обстановке. — Надеюсь, ты не начинаешь чувствовать себя здесь слишком уютно, Мирабель, — голос Нарциссы был ровным и все таким же бездушным. — Твоя «семья»… — она презрительно оглядела стены, — выполняет свою роль. Выживаешь – и ладно, но помни... это жалость, не более. И она имеет пределы. Мирабель сглотнула ком в горле. Три года, а этот ледяной тон все еще заставлял внутренности сжиматься. — Миссис Малфой… Я… Я так благодарна. Но… может, еще немного? Отец… он же… — Твой отец, — перебила Нарцисса резко, ее глаза презрительно сузились, — не предмет для обсуждения и не питай иллюзий. Я не прячу тебя из любви. Ты – неудобство, гроза, висящая над моим домом. Твое присутствие здесь – лишь отсрочка неизбежного для всех нас. Когда он придет — а он придет, я не встану у него на пути, даже ради тебя. В глазах Мирабель блеснули слезы, но она не позволила им упасть. Эта откровенная ненависть, облеченная в безупречные фразы, была хуже крика. — Значит, все это время… я была просто обузой? Вещью, которую вы прячете, пока не придет хозяин? Нарцисса позволила себе тонкую, безжизненную улыбку. — Ты научилась понимать суть вещей. Рада за тебя, готовься. Твоя отсрочка подходит к концу. — Она повернулась, чтобы уйти, ее платье зашелестело по полу. В этот момент тишину летней ночи разорвал оглушительный грохот. Не взрыв, а скорее сокрушительный удар, от которого задрожали стены и посыпалась штукатурка с потолка. С улицы донеслись испуганные крики «мамы» и «папы» Гончевых — жалкие, человеческие, лишенные даже намека на магию. Заклятие Империуса держало их, но не могло подавить инстинктивный ужас. Мирабель вжалась в стену, кровь отхлынула от лица. Нарцисса замерла, ее рука инстинктивно схватилась за палочку, спрятанную в складках платья. В ее глазах промелькнуло нечто похожее на страх, но лишь на мгновение. — Нет… — прошептала Мирабель, но ее голос потерялся в новом кошмаре. Дверь в гостиную с грохотом распахнулась. Вошли Васил и Елена Гончевы. Но это были не они. Их глаза были пусты и широко распахнуты, а движения неестественно плавными. Они шли прямо на Мирабель и Нарциссу, словно марионетки. И за ними, в клубах пыли и дыма от разрушенной входной двери, возникли две мрачные фигуры в черных мантиях и масках. Амикус Эйвери и Теодор Нотт. Еще двое Пожирателей остались снаружи. — Авада Кедавра! — раздался звонкий, насмешливый голос Эйвери. Две ярко-зеленые молнии пронзили воздух почти одновременно. Гончевы замерли на месте, их кукольные позы на мгновение застыли, а затем они рухнули на пол, как сломанные игрушки, без звука, без последнего вздоха. Маски иллюзии спали, они просто магглы, чья воля была сломана, а жизнь отнята за ненадобностью. У Мирабель вырвался сдавленный стон. Ужас парализовал ее, ведь перед ней лежали люди, называвшие ее дочерью три года, а сейчас убитые как мухи. И за ними стояли убийцы, нацелившиеся теперь на нее. — Ну вот и наша маленькая перебежчица, — прорычал Нотт, его палочка была направлена прямо на Мирабель. — Папочка соскучился, крошка. Паника, холодная и всепоглощающая, схватила Мирабель за горло. Но в ней, в дочери самого Темного Лорда, даже загнанной в угол, вспыхнула искра ярости. Отец. Мысль о том, что ее ждет в его руках, была страшнее смерти. Она рванула в сторону, к столу, за которым еще час назад ужинала с «родителями». — Экспеллиармус! — выкрикнула она дрожащим, но громким голосом, указывая своей скромной боярышниковой палочкой на Нотта. Красная искра рванулась из кончика палочки, но была слабой и неточной. Нотт лишь фыркнул и легко парировал заклинание щитом, который вспыхнул перед ним полупрозрачным куполом. — Охо-хо! Кусается! — засмеялся Эйвери. — Думала, спрячешься среди этого маггловского отребья, девочка? Твоя кровь гудит громче любой маскировки. Он неспешно направил на нее палочку. Мирабель, отчаянно соображая, нырнула за тяжелый деревянный стол. Зеленый луч Авады просвистел над ее головой и врезался в стену, оставив черную вмятину и запах гари. — Протего! — завопила она, выскакивая из-за укрытия и снова махнув палочкой. На этот раз слабый сияющий щиток мелькнул перед ней. Он был хлипким, как мыльный пузырь, но этого хватило, чтобы отразить темно-красный искрящийся луч какого-то болезненного проклятия, посланного Ноттом. Удар отрикошетившего заклятия отбросил Мирабель назад, заставив больно удариться плечом о дверной косяк. Боль пронзила тело, но страх гнал ее дальше. Она скатилась на пол и краем глаза увидела опрокинутую банку с мукой. — Вентус! — выдохнула она, тыча палочкой в банку. Небольшой, но плотный вихрь муки рванул из банки прямо в лица приближавшимся Пожирателям. Эйвери вскрикнул, отшатнувшись, ослепленный белой пеленой. Нотт закашлялся, закрывая лицо рукой. — Дерзкая девчонка! — проревел Нотт сквозь кашель. — Я сломаю тебе эту игрушку! Это была лишь секундная передышка. Мирабель попыталась вскочить и метнуться к окну, но Эйвери, протерев глаза, был уже рядом. Его рука, сильная и жесткая, как кирпич, схватила ее за запястье, выкручивая его так, что затрещали кости. Боль сорвалась с губ криком. Боярышниковая палочка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу, издавая жалобный стук. — Хватит играть! — рявкнул Нотт, наводя палочку прямо на ее лицо. — Привязать и заткнуть. Лорд ждет. Мирабель задыхалась, слезы смешивались с мукой на щеках. Она билась в железной хватке Эйвери, но ее силы были на исходе. Отчаяние сдавило горло. Они нашли ее и Нарцисса… Мирабель мельком увидела ее. Белокурая ведьма стояла в стороне, у самой стены, ее лицо было бесстрастной маской. Она не сделала ни одного движения, чтобы помочь, не произнесла и слова в ее защиту, просто наблюдала, как исполняется неизбежное. Как обещала. — Тихо, мышка, — прошипел Эйвери, его горячее, зловонное дыхание обожгло ее ухо. — Скоро увидишь папочку. Он… очень по тебе соскучился. Его смех, низкий и полный зловещего предвкушения, стал последним, что она услышала перед тем, как мир погрузился в темноту от удара оглушающего заклятия. Ее обмякшее тело было поймано бессердечным Пожирателем и обречено на смерть от Палача в лице собственного отца.