Скрижали наследия

Нарцисса не любила своего мужа. Порой ей хотелось вцепиться в его глотку и с упоением разодрать. Настолько сильно она устала от напыщенности и безыдейности Люциуса. Но все изменилось глубокой ночью холодной зимы 1980 года. Она сидела у колыбели Драко, когда внезапно ворвался безмозглый домовик и своим криком разбудил спящее дитя. — Хозяйка! Хозяйка! — писклявый голос Добби разрезал тишину спальни. — Господин Люциус требует вас немедленно в гостиную! Срочно! Се...сейчас! Колыбелька вздрогнула. Тонкий испуганный плач Драко заставил Нарциссу взвиться как ужаленной. С трепетным волнением она бросилась к колыбели, заслоняя сына от шумного домовика. — Замолчи! — шепнула она со всей злостью. Глаза впились в Добби с такой ненавистью, что тот попятился, зажимая длинными пальцами собственные уши. — Ты разбудил моего сына! Как ты осмелился ворваться сюда с воплями?! Добби забился в истерике, стуча головой о резную ножку комода. — Добби просит прощения! Добби не хотел! Но господин Люциус… он приказал… он сказал «немедленно», он был очень сердит… Добби должен слушаться… Нарцисса отвернулась от него, все ее внимание переключилось на крошечное, дрожащее тельце в кружевах. Она наклонилась к Драко и в одно мгновение маска ледяной госпожи сменилась нежностью. Голос стал бархатным и успокаивающим: — Шшшш, мой маленький дракончик… Мама здесь. Ничего не бойся. Это всего лишь глупый домовик. Шшшш… — Ее пальцы, только что готовые разорвать Добби, нежно гладили шелковистые светлые волосы сына. — Спи спокойно, золотце мое. Мама тебя охраняет. Плач постепенно стих, сменившись всхлипываниями, а затем и ровным дыханием. Нарцисса выпрямилась, а нежность испарилась. Она повернулась к Добби, который все еще дрожал у комода. — Сиди с ним. — Приказ прозвучал тихо, но безапелляционно, на что Добби мгновенно шмыгнул к колыбели и замер на страже. — Если он проснется и заплачет снова, я сошью тебе саван из твоей же мерзкой кожи. Понял? — Да-да, хозяйка! Добби будет тише мыши! Добби умрет, но не разбудит маленького господина! — залепетал он, кланяясь так низко, что крючковатый нос коснулся пола. Нарцисса не удостоила его больше взглядом. Она подошла к зеркалу. Отражение показало бледное лицо с неестественным румянцем гнева на скулах, нервно сжатые губы и глаза, горевшие холодным огнем. Глубоко вдохнув, она выпрямила спину, поправила безупречные складки своего ночного платья из черного шелка. Контроль, Нарцисса. Всегда контроль. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла, а ярость, кипевшую в груди, она вдавила внутрь, превратив в тяжелый, мертвенный ком. Теперь она была госпожой Малфой. Безупречной и непробиваемой. Она вышла из спальни, тихо прикрыв дверь. Широкий мраморный коридор третьего этажа Малфой-мэнора погрузился в полумрак. Обычно холодное великолепие особняка казалось ей родным, символом силы и древности рода. Сейчас же, под гнетом ее подавленной ярости и тревоги, стены будто сдвинулись, стали выше и мрачнее. Тени от факелов в бронзовых бра плясали на портретах предков – их надменные лица казались не просто осуждающими, а зловещими. Безмолвные свидетели ее унижения. Она двинулась к широкой парадной лестнице. Каждый шаг по холодному мрамору отдавался глухим стуком в висках. Что ему нужно? В такой час? Мысли метались. Люциус редко тревожил ее ночью, особенно когда она была с Драко. Его «срочные дела» обычно были связаны либо с глупым выпячиванием своего статуса перед такими же ничтожествами из Министерства, либо с темными делишками на службе у Темного Лорда. Неужели опять провал? Или новый приказ, который бросит его в очередную авантюру? Тревога обвивала ее сердце, смешиваясь с привычным презрением. Он был слаб. Амбициозен, но слаб. И его слабость могла погубить их всех – ее и Драко. Спускаясь на второй этаж она заметила, как отражение ее фигуры в огромном, в полстены, венецианском зеркале исказилось – силуэт стал длиннее, уже, почти призрачным. Даже роскошные гобелены на стенах, изображавшие триумфы Малфоев, казались сегодня лишь напоминанием о бремени фамильной гордости, которую нес ее несостоявшийся мужчина. Воздух в особняке, всегда напоенный ароматом воска, дорогих духов и старины, сегодня был спертым, тяжелым. Казалось, стены впитывали ее страх и гнев, становясь не просто холодными, а враждебными. Нарцисса достигла дверей в главную гостиную на первом этаже. Она положила руку на холодную бронзовую ручку. Контроль. Всегда контроль. Она снова глубоко вдохнула, сглатывая ком в горле. Ее лицо было безупречной маской спокойствия и надменности. Лишь глубоко в глазах, если бы кто-то посмел заглянуть достаточно пристально, можно было уловить отсвет того адского пламени, что пылало внутри – пламени ненависти к мужу, страха за сына и жесткой решимости выстоять. Она повернула ручку и вошла. Дубовые двери бесшумно распахнулись. Гостиная Малфой-мэнора тонула в полумраке, освещаемая лишь неровным светом пламени в огромном камине из черного мрамора. Люциус неподвижно стоял спиной к входу, его длинные светлые волосы отливали серебром в отблесках огня. Пальцы его были неестественно напряжены, обхватывая какой-то небольшой, закутанный в темную ткань сверток. — Люциус? — Голос Нарциссы прозвучал резко, нарушая гнетущую тишину. Со своей безупречной осанкой – броней против неизвестности, она сделала шаг внутрь. — Что случилось? Почему в такой час? Добби разбудил Драко своими воплями. Муж не обернулся. Не ответил. Его молчание раздражало. Оно заставляло тревогу, сжавшуюся в груди Нарциссы, бурно затрепетать. Она двинулась вперед, ее шелковые туфли бесшумно скользили по персидскому ковру. Обходя Люциуса сбоку, она бросила беглый взгляд на его руки. И мир перевернулся. В его изящных, обычно предназначенных лишь для железной трости, пальцах лежал младенец. Крошечный, беззащитный. Кровь отхлынула от лица Нарциссы. Сердце бешено заколотилось, ударяясь о ребра. В голове пронеслась ядовитая молния: Нагулял. На стороне. Дерзость... Неслыханная... принести сюда... — Что... это? — Ее голос, обычно такой ровный и холодный, предательски дрогнул. Ослепляющий гнев смешался с внезапным животным страхом за будущее Драко, за свое положение. — Чье это... дитя? Ты осмелился... принести сюда свою... Люциус наконец повернул голову. Его лицо в мерцающем свете огня было бледное, с резко очерченными скулами и без единой живой эмоции. Лишь глаза, холодные и серые, как заледенелое море, сверкнули предостерегающе. — Замолчи, Нарцисса, — зашипел Люциус. — Твои домыслы оскорбительны и глупы. Это не мой отпрыск. Он сделал паузу, словно давая страшным словам обрести вес. — Это дитя Повелителя. Воздух вырвался из легких Нарциссы. Она инстинктивно шагнула назад, словно от удара. Волдеморта? Имя, даже мысленно произнесенное, перекрутило внутренности от ужаса. Она вгляделась в младенца с новым, пронзительным страхом. Личико было невинным, но... разве может что-то связанное с ним быть невинным? — Его... дочь? — прошептала она, голос едва слышный. — Как? Кто... мать? — Это не имеет значения, — отрезал Люциус, его тон не допускал возражений. Он протянул ей сверток. — Повелитель приказал. Ты будешь заботиться о ней. Здесь. В Малфой-мэноре. Она будет расти под этой крышей. В безопасности. Нарцисса нерешительно протянула руки. Холодный ужас сковал кости. Заботиться о дочери Того-Кого-Нельзя-Называть? Вырастить ее под одной крышей с Драко? — И все будут считать...? — спросила она, пытаясь совладать с дрожью в коленях. — Она будет представлена миру как твоя племянница, — пояснил Люциус с ледяной четкостью. — Дочь несуществующей сестры. Сирота, взятая на попечение благородным домом Малфоев. История будет тщательно продумана. Нарцисса осторожно взяла сверток. Младенец был легким, как пушинка, и невероятно хрупким. Он сладко посапывал, не ведая о бурных эмоциях, бушевавших вокруг. Ее пальцы инстинктивно потянулись поправить пеленку, но случайно коснулись теплой щечки. Материнское чувство, глубокое и неистребимое, внезапно шевельнулось в груди – жалость к этому беззащитному существу, брошенному в жестокий мир своим же отцом. — А... Он? — спросила она, не в силах произнести имя. — Будет ли он... интересоваться ею? Люциус отвел взгляд к пляшущим языкам пламени. Его профиль казался высеченным изо льда. — Повелитель дал свои указания. Наше дело – повиноваться. Не задавать вопросов. Его молчание после этих слов было красноречивее любых слов. Нет. Никогда. Нарцисса посмотрела на ребенка в своих руках. Девочка. Крошечная девочка с темным пушком на голове. Жалость тисками сжимала ее сердце. Эта малышка была обречена с рождения — отвергнута отцом-монстром и неизвестной матерью. Ее судьба – быть тайной, ложью, пешкой. Но рядом с жалостью поднимался страх. Глубокий, первобытный. Кровь Волдеморта течет в ее жилах. Какая тьма может дремать в этой хрупкой оболочке? Какие ужасы может принести ее присутствие? Она – живая мина замедленного действия под сводами Малфой-мэнора. Угроза для Драко. Для их хрупкого, выстроенного на лжи и страхе, благополучия. Нарцисса почувствовала, как под тонкой кожей ребенка пульсирует жизнь – жизнь, данная величайшим злом их мира. Она боялась этой беззащитной крохи. Боялась той силы, что могла в ней скрываться, боялась гнева Повелителя, если что-то пойдет не так. — У нее... нет имени? — спросила Нарцисса тихо, глядя на умиротворение в лице дитя. — Нет, — ответил Люциус коротко. — Дай ей какое-нибудь подходящее. Благородное. Ничем не примечательное. Нарцисса задумалась. Ее взгляд скользнул по гобеленам, по гербам, по холодному великолепию зала. Имя... Щит и одновременно клеймо. Оно должно было скрывать, но в ее душе оно должно было стать мостиком к этому невольному чаду. — Мирабель, — прошептала она почти невольно. Звук имени, легкого и звучного, как колокольчик, казался нелепым контрастом на фоне мрачной реальности. — Ее зовут Мирабель. Люциус лишь кивнул, безразличный к выбору. Его дело было выполнено – приказ передан. Нарцисса же стояла, прижимая к груди маленькую Мирабель. В ее душе бушевала буря. Материнская нежность, острая жалость к сироте, пытались согреть ледяной ужас перед происхождением девочки и страх за собственного сына. Она смотрела на густые ресницы, тенью лежащие на бледных щечках. Ты дитя ужаса, Мирабель, думала она с мучительной двойственностью. Но ты также дитя, нуждающееся в защите. Прости, но я буду любить тебя и бояться. Охранять тебя и стеречься тебя. Ты – наш крест и наша тайна. Наше возможное спасение и наша потенциальная погибель. И в тишине гостиной, освещенной лишь адским светом камина, госпожа Малфой ощутила тяжесть нового, страшного бремени на своих когда-то таких уверенных плечах. Но Мирабель не доставляла особых хлопот. И это угнетало душевное состояние миссис Малфой еще больше. Она чувствовала неподъемную вину за отличия между сыном и "племянницей". Если Драко мог позволить себе закатить за день три, а то и десять истерик по очередной ерунде, то Мирабель же могла молча пролежать в обоссанных пеленках, не потревожив глупых домовиков и "безразличную тетушку". Нарцисса успокаивало себя тем, что девочка просто пока не умеет разговаривать. А вот как научится - истерик не миновать. И тогда, она проявит всю свою нежность и заботу. Но время шло. Темный Лорд исчез. А его дочери уже исполнился шестой год. За это время она не уронила и слезинки, не бегала жаловаться на Драко и его несносный характер, хотя Нарцисса видела, как сын докучал ее. Мирабель была удивительной. Она словно знала, что ей в Мэноре не рады. Знала с пеленок, что она чужая, неприятная, пугающая... Нарцисса часто дергала супруга, чтобы тот пошел с ней на контакт, объясняя это тем, что не верит в падение ее отца. И когда он вернется, у них должны быть хорошие и доверительные отношения. Но тот на дух ее не переносил, после случая в заброшенной оранжерее жены. Люциус решил с утра пораньше размять кости и пройтись по окрестностям Мэнора. Его прогулка была ничем непримечательной, однако он внезапно замер, услышав странное шипение, доносящееся из зарослей возле оранжереи Нарциссы. Звук был низким и вибрирующим, неестественно громким для их тихих полей, и по спине Люциуса пробежал холодок. Он инстинктивно схватился за рукоять палочки, спрятанной в трости, и начал красться, прижимаясь к живой изгороди. Каждый его шаг по влажной траве казался непозволительно шумным. По мере приближения к источнику звука, шипение обретало жуткую, почти знакомую мелодичность. Внезапно Люциуса озарило — это был парселтанг. Вместе с этим на него нахлынули обрывки кошмара прошлого: собрание Пожирателей в тронном зале в особняке Лестрейнджей, гробовая тишина, нарушаемая только голосом Повелителя и его змеи. Темный Лорд сидел, поглаживая голову Нагайны, обвившейся вокруг кресла, его тон был доверительным, почти ласковым, а шипение змеи разносилось эхом по залу. «...сссссс... выбранная жертва... ссссс... выполнила свою роль... ссссс... она сделала откладку яйца... ссссс... плод созревает...» Нагайна подняла голову, и ее безглазые щелки, казалось, смотрели прямо на Люциуса. «...сссс... яйцо... ссссс... сильное... ссссс... опасное...». Тогда Люциус не понял смысла этих слов, отнеся их к очередному мрачному плану хозяина. Но сейчас, слушая это шипение из оранжереи, знакомый липкий ужас сжал его горло. Он попытался отогнать эти мысли, убеждая себя, что это просто змея, забредшая с болот, и решил проверить. Люциус бесшумно подобрался к полуразрушенной стеклянной стене оранжереи и заглянул внутрь сквозь заросли дикого плюща. От увиденного перехватило дыхание. Мирабель сидела на грязном каменном полу, но не одна. Вокруг нее, почти обнимая, лежала огромная змея. Ее чешуя переливалась тусклым, ядовито-желтым цветом, а тело было толщиной с бедро взрослого мужчины. Голова змеи находилась на уровне лица девочки, и они "разговаривали". Мирабель тихо шипела, ее тон был спокоен, почти убаюкивающим, а змея отвечала ей тем же размеренным, булькающим шипением, ее язык трепетал, ощупывая воздух рядом с щекой девочки. Не было агрессии, только странное гипнотическое спокойствие. Мирабель протянула руку и осторожно коснулась гладкой чешуи ниже головы рептилии, на что та даже не шелохнулась. Люциуса бросило в жар, а потом в ледяной пот. Это был не просто случайный зверь, это было наследие, проклятие крови. Мирабель говорила с ней легко и естественно, как Он говорил с Нагайной. С каждым днем черты отца проступали в ней все явственнее — высокие скулы, форма губ, а теперь вот это... этот дьявольский дар, змеиный язык. Дар, который мог привлечь только одно — внимание самого Темного Лорда, если он... когда он вернется. Страх за себя, за Драко, за весь род Малфоев смешался с отвращением к невозможности избежать очередного ада. Люциус отполз, не дыша. Его решение, подпитанное паникой и ненавистью, созрело мгновенно. Это чудовище не должно жить, ибо оно было связью, напоминанием, угрозой. Вечером того же дня Люциус отдал приказ старшему домовику Боббину найти и уничтожить желтую змею, и охота началась сразу. Домовики, вооруженные заостренными палками и магическими ловушками для вредителей, обыскали окрестности. Они нашли ее на рассвете следующего дня у ручья. Змея оказалась неожиданно быстрой и сильной. Когда домовики попытались набросить на нее волшебную сеть, она метнулась с молниеносной яростью. Старый домовик по имени Твигги, самый медлительный, оказался у нее на пути. Желтый клык длиной с палец впился ему в горло. Твигги даже не вскрикнул, лишь удрученно захрипел и рухнул, а его тело мгновенно сковал чудовищный паралич. Остальные, в ужасе и ярости, набросились на змею. Палки, камни, вспышки слабых заклинаний — они забили ее насмерть, отомстив за товарища. Когда к месту расправы подошел Люциус, тело Твигги уже окоченело, а змея еще билась в предсмертных судорогах. Он хотел лично убедиться в ее истреблении. Люциус смотрел на изуродованное тело огромной рептилии, на мертвого Твигги и чувствовал облегчение. Одна угроза устранена, одно напоминание уничтожено. Но когда он поднял глаза, чтобы отдать распоряжение убрать трупы, его взгляд упал на опушку леса. Там стояла Мирабель. Она была бледна как мел, ее большие серые глаза были прикованы к избитой змее. А потом медленно, очень медленно, она перевела этот взгляд на Люциуса и улыбнулась. Это была не детская улыбка, это был оскал смиренного понимания и... обещания. И в тот миг, когда уголки ее губ дрогнули в этом гадком подобии улыбки, ее глаза... вспыхнули. Не метафорически. В них буквально зажглось алое пламя, зловещее и абсолютно нечеловеческое. Оно горело секунду, две — ровно столько, чтобы Люциус успел увидеть в них отражение собственного ужаса, — и погасло, оставив лишь еще более глубокую, чем раньше, темноту. Нарциссу он не оповестил о произошедшем, посчитав это ненужным. По его мнению, она и так достаточно настрадалась, разрываясь между долгом перед семьей и жалостью к сиротке. И это сыграло немаловажную роль, ведь узнай Нарцисса о большей схожести между отцом и дочерью, то вряд ли согласилась бы помочь Мирабель сбежать. — Миссис Малфой! — Мирабель беспардонно ворвалась в спальню женщины, которая наводила марафет перед завтраком. — Разве за эти одиннадцать лет я не научила тебя стучаться, Мирабель? — Оставим манеры на хорошие дни, — девочка подбежала к ней, почти что упала ей в ноги, — я все знаю. Нарцисса все поняла. Люциус принес известие о том, что Темный Лорд вернулся и что в ближайшее время он призовет к себе дочь. Конечно, она была готова к этому моменту с той ночи, когда впервые взяла на руки девочку. И не сказать, что она испытывала к ней безмерную любовь, но и равнодушность была лишь маской в их общении. — Я тебя слушаю. — Спрячьте меня, — Мирабель безнадежно опустила голову вниз, предполагая негативный ответ женщины, — мне страшно... я... я не смогу смириться с тем, что я его дочь. Я не хочу его присутствия в моей жизни. — Я не хотела выходить замуж за Люциуса, — Нарцисса приподняла девочку за подбородок и уставилась в заплаканные глаза, — но мне пришлось это сделать. Когда ты появилась в моем доме, я не хотела твоего присутствия, но смотри — ты здесь, а значит мне снова пришлось переступить через свои желания. — Прошу... умоляю. Нарцисса внимательно осматривала лицо "племянницы". Пухлые щечки, которые она тайком от всех зацеловывала перед сном, уже понемногу исчезали, высекая из ее лица отцовскую остроту. Знала ли Нарцисса, что расплата за беспечный порыв подарить сиротке хоть мгновение покоя и счастья — будет очень нелицеприятна? Знала. Три года ложного спокойствия, которое Люциус купил ценой вечного страха, закончились, стоило огненной метке на его левом предплечье вспыхнуть с невыносимой болью. Он рухнул на колени прямо в своем кабинете. Темный Лорд вспомнил о ней. Мрачный особняк Роквуда, ставший новой резиденцией Волдеморта, пах холодным смрадом. Люциуса провели в тронный зал, где на высоком кресле из черного дерева восседал Волдеморт. Его змееподобные черты казались еще острее, глаза краснее, а власть — неоспоримей. В воздухе висело немое напряжение, сгущавшееся с каждым шагом Люциуса. — Люциус, — голос Волдеморта был тихим и шипящим. — Ты хранил для меня нечто ценное. Где она? Люциус упал ниц, его лоб коснулся ледяного камня пола. Страх сжал горло и парализовал разум. Он знал, что этот вопрос неизбежен, но три года поисков не дали ничего, кроме отчаяния и страха перед этим моментом. — Мой Лорд… — голос Люциуса дрожал. — Дочь… Мирабель… она исчезла вскоре после вашего отбытия. Я искал ее, клянусь! Посылал шпионов, нанимал следопытов, но следов нет. Я боялся сообщить вам, боялся вашего гнева за мою неспособность… Тишина, последовавшая за его словами, была страшнее открытого гнева. Люциус чувствовал, как холодный взгляд Волдеморта прожигает его макушку. — Боялся моего гнева? — Голос Темного Лорда стал мягким, почти задумчивым, и от этого стало еще страшнее. Он медленно поднялся с трона. — И ты решил, что молчание убережет тебя от него? Что твоя трусость важнее моего интереса к ней? Волдеморт сделал шаг вперед, а Люциус сильнее вжался в пол. — Круцио! Белая, всепоглощающая агония обрушилась на Люциуса. Кости горели, нервы рвались, а разум растворялся в море невыносимой боли. Он выл, корчась на полу, слюна и слезы смешивались на камне. Проклятье длилось вечность, выжигая все мысли, оставляя только первобытный ужас и мольбу о прекращении. Когда боль отступила, Люциус уже судорожно подергиваясь лежал, беззвучно хватая ртом воздух, как вдруг над ним нависла тень. — Ты допустил, чтобы плод моей воли пропал? Ты скрыл это. — Озлобленно кричал Темный Лорд. — Ты считаешь меня глупцом, Люциус? Или настолько ничтожен, что не понимаешь цены предательства? Волдеморт поднял палочку снова, его красные глаза горели яростью. Но в этот момент по полу заскользила змея. Нагайна неспешно и бесшумно подползла к своему хозяину. Она подняла голову, ее язык мелькнул, ощупывая воздух рядом с его лицом. Раздалось тихое, булькающее шипение. «Ссссссс… самка… ссссс… знает… ссссс… лжет… ссссс… самка гнезда знает… ссссс… где яйцо…» Волдеморт замер. Его взгляд, только что устремленный на Люциуса, медленно сместился, будто вслушиваясь в невидимое. Потом он резко повернулся обратно к нему, что успел услышать странное шипение и уловить перемену в настроении хозяина. — Самка… гнезда… — прошипел Волдеморт, его голос обрел новую, опасную интонацию. — Твоя… жена, Люциус. Нарцисса. Люциус все еще дрожа от боли и страха, почувствовал, как его сердце упало куда-то в бездну. Нарцисса? Знает? Воспоминание о ее странном спокойствии, о ее попытках заставить его общаться с Мирабель, о ее защите девочки – все сложилось в ужасную, немыслимую картину. Она обманывала его все эти годы. Она знала где Мирабель, и молчала, помогая ей скрываться. Горькая волна предательства, смешанная со страхом за нее, захлестнула его. Он хотел крикнуть, оправдать ее, но язык не слушался. Волдеморт не стал терять времени. Он резким жестом палочки вызвал два призрачных образа – серебристых бородавочника и крысу. — Розье! Нотт! — Его голос прорезал пространство. Фигуры сгустились, приняв облик Эвана Розье и Теодора Нотта-старшего. — Немедленно отправляйтесь в Мэнор Малфоев. Приведите ко мне Нарциссу Малфой. Живую. Но… не слишком целую. Она знает, где девочка. Вытяните эту информацию любыми средствами. А потом… найдите ее. — Последнее слово прозвучало холодно, словно приказ о доставке предмета, что был нужен лишь для забавы. Розье и Нотт безмолвно поклонились и исчезли в клубах черного дыма. Волдеморт снова повернулся к Люциусу, валявшемуся на полу. В его глазах плескалось презрение. — Твоя семья, Люциус, оказалась гнездом предателей и лжецов. Ты допустил ее исчезновения. Твоя жена осмелилась укрывать то, что принадлежит мне. — Он медленно поднял палочку, и Люциус зажмурился, ожидая новой волны боли. — Твоя жизнь висит на волоске. Молись, чтобы Розье и Нотт нашли девочку быстро и неповрежденной. Иначе твои страдания сегодня покажутся тебе моим милосердием. Люциус лежал и думал о Нарциссе, которую сейчас, возможно, уже пытают, о Мирабель, которую ищут, как дичь, и о том, что его мир, его гордый род Малфоев, рухнул окончательно из-за одной девочки и обмана женщины, которую он, как теперь с ужасом понимал, никогда по-настоящему не знал. Горький осадок предательства смешивался со всепоглощающим страхом. Цена за "материнский" поступок Нарциссы начинала взиматься кровью, и первым платежом, он знал, будет она сама. Люциус любил свою жену. Но теперь, ему неистово захотелось вырвать ее сердце, что осмелилось выбрать сиротку, вместо покоя и счастья собственной семьи.