at the bottom of myself

‹ Надеешься на лучшее? Придурок, они тебя даже не пожалели. Просто взяли — и отправили в другую страну. Без колебаний. Потому что ты им не нужен. Никому не нужен. › Голос в голове колет больнее, чем любые слова, сказанные вслух. Он липкий, ядовитый, как плесень на углах сознания. ‹ Жалкое зрелище… просто посмотри на себя. › Пальцы дрожат, ногти вонзаются в ладони. Глаза мечутся по комнате, будто отыскивают выход, которого не существует. ‹ Глупый. Глупый! ГЛУПЫЙ! › Руки сами поднимаются к голове. Сначала медленно, неуверенно, потом — судорожно хватают себя за волосы, тянут, дёргают, бьют по черепу. Хочется заглушить голос. Выбить его. Выцарапать из черепа. — Заткнись! — срывается с губ шёпот, но звучит он, как крик.

&&&

‹ Я не ожидал, что ты окажешься настолько тупым ›. Слова скользят по виску, как ледяное лезвие. Феликс идёт по выученному в первый же день маршруту — шаг в шаг, будто в трансе. В пальцах тлеет сигарета: он зажёг её автоматическим движением, но так и не сделал ни одной затяжки. Дым вьётся лениво, упрямо тянется к лицу, щекочет подбородок. ‹ Тебе дали шанс. Новая страна. Новая жизнь. А ты? Ты повторяешь всё заново. › – Заткнись, – сквозь стиснутые зубы выплёвывает он. – Не ты ли сам говорил, что я гожусь только на это? Сигарета летит в лужу. Тлеющий конец умирает с тихим шипением. На горизонте загорается знакомая красная вывеска — светится, будто насмешка. Место, где стены облуплены, а обещания – липкие и чужие. ‹ Не припомню, чтобы ты меня когда-либо слушался ›, – с лёгкой насмешкой продолжает голос. Он всегда звучит одинаково: как кто-то родной и ненавидимый. Как часть тела, которую не отрезать. Феликс дёргает ручку двери. Входит. Сразу — удар по чувствам: запах никотина, дешёвого освежителя воздуха и чужой кожи, пронзающий насквозь. Всё это окутывает с ног до головы, проникает в одежду, в волосы, в кости. Он молча проходит мимо стойки, молча забирает ключ. Ни слова. Ни взгляда. Коридор будто тянется бесконечно. Из-за закрытых дверей доносятся приглушённые стоны. Он идёт почти на автомате. Его комната — в самом конце. Ключ клацает в замке. Дверь поддаётся с лёгким скрипом. Здесь ничем не пахнет. Пока. Он заходит, захлопывает за собой дверь. Сумка тяжело падает на кровать, будто это не ткань с вещами, а весь груз за прошедшие дни. Из глубины сразу вытаскивает пакетик с белым содержимым.

&&&

Стук в дверь — сухой, гулкий. Как будто в грудную клетку. А затем — голос. Мужской, чужой, равнодушный: — Приготовься. Скоро к тебе зайдут. Сумка почти летит под кровать. Халат тут же затягивается на худом теле до хруста в рёбрах. Руки дрожат, но он уже умеет это прятать. Приглушённые шаги за дверью. Сначала дальние, потом ближе, ближе. Они останавливаются. Он уже чувствует дыхание, будто кто-то стоит прямо у него за спиной, хотя ещё никто не вошёл. ‹ Шлюха › — шепчет голос внутри, мерзкий и липкий. Дверь скрипит. Он наклеивает на лицо улыбку. Глаза прищурены, голос мягок, как шелк. — Здравствуйте, Господин, – льётся из горла, как мед с ядом. И вот он — клиент. Мужчина, явно старше, одет с безупречным вкусом. Красивый. Слишком. Опасно красивый. Феликс застывает на мгновение, вглядываясь в его лицо. Строит из взгляда маску восхищения. Изучает каждую линию, будто ему это важно. Маленькие, почти детские руки тянутся к чужим плечам. — Как вас зовут, Господин? — мурлыкает он. Пальцы впиваются в костюмные плечи. — Хван, — отвечает мужчина. Голос бархатный, низкий, проникающий под кожу. Феликс тает от него. Пиджак мягко скользит с плеч клиента, и Феликс вешает его, даже не смотря, будто всё вокруг перестало существовать, кроме этого мужчины. Но вдруг — у босых ног звякает металл. Что-то падает. Он опускает взгляд. Награда за внимание: полицейский жетон. Всё внутри обрывается. ‹ Ты попал › — голос внутренний не смеётся, он констатирует. Всё игривое исчезает с лица. Брови хмурятся, пальцы сжимают жетон так, будто готовы раздавить. — Ты чё, мент? — резко, с отвращением, будто слово само по себе проклятие. Губы искривлены в ненависти. Плечи напряжены. ‹ С ментом ты ещё не спал. Радуйся. Подарочек перед решёткой ›. — Я сейчас не на службе, — спокойно отвечает Хван. Его голос всё ещё ровный. Глубокий. Лишён паники. Он смотрит прямо в глаза. Не отводит взгляда. — И чё? Где гарантия, что ты после секса не сдашь меня, а? — в голосе Феликса рвётся злость. — Думаешь, я куплюсь на то, что человек правосудия пришёл в это дерьмо — просто за одну ночь? Хван по-прежнему стоит спокойно. Не приближается. — Тебя волнует, с кем спать? — с ленивой насмешкой произносит мужчина, склонив голову чуть набок. — Мне казалось, тут это не принято. ‹ Реально. Тебя волнует, кому жопу подставлять? Шлюхе вроде тебя должно быть всё равно. › — Заткнись, — выплёвывает Феликс сквозь зубы. Голос колкий, злой, почти дрожащий от ярости. Но когда ловит вопросительный взгляд Хвана — выпрямляется, стирая раздражение фальшивой усмешкой. — Это я не тебе. Ты пизди, мне нравится твой голос. Он точно не следит за словами. И плевать. — Ну так что? — теперь очередь мужчины смотреть в упор. Феликс задирает голову. Расправляет плечи, будто вдруг стал на десять сантиметров выше. Его взгляд скользит по Хвану — неторопливо, даже нагло. — Ты серьёзно сюда за сексом пришёл? — тянет с ехидцей, вертя жетон на пальцах. Металл поблёскивает в полумраке. Хван молчит. Просто смотрит. — Да брось, — Феликс усмехается шире, настроение меняется наигранной лёгкостью. Он играет, как умеет — на провокации, на пренебрежении, на уколах. — Таким, как ты, не дают? Не верится, что такой солидный мужик остался без ласки. Жетон скользит обратно в карман пиджака. Феликс приближается медленно, осторожно, будто приручает зверя. Или сам им становится. Но Хван действует первым — резко притягивает его к себе, рука сжимает талию Феликса так, что воздух на секунду сбивается. Вторая ладонь ложится на его щеку — теплая, тяжёлая, непривычная. Пальцы перекрывают почти всё лицо. Феликс замирает, взглянув на неё. А потом поднимает глаза, зрачки расширены — и встречает взгляд Хвана. Пронзительно, слишком внимательно смотрит. — Был бы я на службе, — тихо, почти шепотом, говорит он, — точно бы засадил. За употребление. Феликс на долю секунды смотрит в сторону тумбочки. Там всё ещё лежит тот самый маленький пакетик. Нетронутый. Он поворачивает голову обратно, будто ничего не произошло. — Ага, — почти не выражая эмоций, отвечает он. И поднимается на носки, руки обвивают талию Хвана. Льнёт к нему, как котёнок, будто забыл, с кем говорит. Его губы касаются скулы, чуть выше — щеки. Медленно, мягко, словно проверяя границы. А в голове — снова голос, почти ласковый: ‹ Правильный выбор. Шлюха должна быть послушной. › Маленькие руки Феликса аккуратно вытаскивают из-под брюк красиво выглаженную рубашку. Касание пальцев — лёгкое, едва ощутимое. Он проводит ладонями по широкой спине, чувствует тепло кожи, скользит по изгибам лопаток, медленно обводя пальцами каждую линию, как будто запоминая. Большая ладонь Хвана, властная, уверенная, зарывается в волосы Феликса, мягко разминая их у корней. Она опускается, проводя по затылку, по шее, — медленно, будто растягивая момент. Но пальцы спускаются ниже, ложатся на талию — крепко, обхватывая её, так, что у Феликса перехватывает дыхание. Секунда — и младший уже сидит верхом на бедрах мужчины, коленями упираясь по бокам его тела, чувствуя, как плотная ткань брюк под ним натянулась. Маленькие руки уже лежат на широких плечах — легкие, хрупкие, а под ними — сильное тело. Хван двигается медленно, словно лениво, но в каждом движении — сила, в каждом жесте — контроль. Пальцы находит завязку халата, дергают один узелок, потом второй. Ткань мягко распадается, как вода, соскальзывая с плеч. Он помогает — рукой стягивает полы халата вниз по рукам Феликса, открывая худое, бледное тело. Феликс остаётся перед ним, обнажённый, дрожащий, с горячими следами от касаний на коже. Маленькие проколотые соски напряжены, грудь вздымается часто, быстро, а дыхание младшего сбивается, как будто он не знает, как правильно дышать. Глаза Хвана цепляются за него — медленно, спокойно скользят вниз: от лица к ключицам, по груди, к животу, к тонкой талии, к бёдрам,к члену. Его рука ложится на обнажённый бок Феликса, проводит большим пальцем по коже, оставляя за собой едва заметное тепло. А взгляд поднимается к груди. Маленькие металлические украшения, холодные, блестящие в тусклом свете комнаты, вонзаются в взгляд Хвана, будто мишень. Он тянется к одному из них, обхватывая сосок между большим и указательным пальцами, слегка потягивая за украшение. Феликс дергается, всхлипывает, выгибает спину. Тело его дрожит от удовольствия, — а взгляд затуманен, ресницы дрожат, дыхание сбивается. — Тебе нравится, да? — звучит низкий голос Хвана, хриплый, тягучий, и пальцы продолжают играть с украшением, закручивая его между пальцами, чуть тянут, ослабляют, а потом снова — резко дергают, заставляя Феликса всхлипнуть и снова дернуться на его коленях. Феликс ногтями впивается в ткань рубашки, пытается контролировать дыхание, но не может. Щеки краснеют, губы приоткрываются, он тихо, почти беззвучно выдыхает. — Ты весь дрожишь, — замечает Хван, ухмыляясь, продолжая играть с украшением между пальцами, — такой чувствительный, такой маленький...А изначально строил из себя такую дерзкую шлюху. Он вдруг наклоняется, прикусывает сосок, легонько втягивает его в рот, проводит языком по холодному металлу, а потом резко отпускает, оставляя на коже Феликса влажный след. Младший тихо вскрикивает, хватается за шею мужчины, его тело будто тает в руках Хвана. Он чувствует, как всё внутри горячо сжимается, как дыхание становится хриплым, а кожа горит в точках касания. — Господи... — выдыхает он почти неслышно, как молитву. А Хван улыбается, наблюдая за ним, за тем, как он корчится, дрожит, как напряжённо дергаются его бёдра на его коленях, — и его голос снова звучит, мягкий, как шелк, но полный власти: — Расслабься. У нас с тобой впереди долгая ночь. Феликс сидит на его коленях, словно на горячих углях, его дыхание сбито, глаза затуманены. Он чувствует под собой тепло, твёрдую опору бёдер Хвана,его напряжённый член и тяжесть его рук на своей талии. Украшение в соске всё ещё покалывает, оставляя после себя призрачную вибрацию, будто эхо. Феликс чуть прикусывает губу, взгляд опущен вниз, но рука всё ещё на шее Хвана, тонкие пальцы цепляются за воротник рубашки. Медленно, будто неосознанно, он начинает двигаться — чуть вперёд, чуть назад, скользя по бедрам и члену мужчины. Ткань халата уже полностью распахнута, оголяя бледное тело Феликса. Бёдра Хвана крепкие, напряженные, они будто созданы для того, чтобы быть основой под его дрожащим телом. — Ну давай, покажи, как сильно ты хочешь, — тихо, с хрипотцой в голосе, выдыхает Хван, его пальцы сжимаются на бедрах Феликса, словно направляя его движения. Феликс тихо выдыхает, чуть всхлипывает, и двигается чуть быстрее, чуть смелее, прижимаясь к Хвану, чувствуя, как тело под ним напряжено, как мышцы бедер твердеют под его весом. Его маленькие руки скользят по широкой груди мужчины, цепляются за ткань рубашки, а дыхание становится всё более прерывистым, губы приоткрыты, щеки красные. Он катается на его бёдрах, на члене, чуть выгибаясь, чуть прикусывая губу, и всё тело Феликса — дрожащий, влажный, горящий клубок нервов и чувств. Его соски натянуты, маленькие штанги сверкает в тусклом свете, и каждый новый контакт с тканью и пальцами Хвана вызывает новую волну мурашек. — Вот так, — шепчет Хван, наклоняясь к его уху, — умница... Феликс чуть всхлипывает в ответ, его дыхание сбивается в судорожных вдохах, а движения становятся всё более рваными, смелыми, будто он теряет себя в этом моменте, в тепле, в чужих руках. Феликс чувствует, как тело дрожит в предвкушении, как накатывает волна, готовая захлестнуть его. Маленькие пальцы цепляются за рубашку, его дыхание срывается на короткие, захлёбывающиеся вдохи. Ещё чуть-чуть — и он сорвётся, растворится в этом ощущении. Но в этот момент Хван резко прерывает его движения, сжимает его бёдра, останавливая их судорожный ритм, и медленно, но решительно поднимает Феликса с себя. — Нет-нет, малыш, — хрипло шепчет он, и в голосе — железная власть, сладкая, как яд. Феликс жалобно хнычет, его лицо перекошено от обиды и желания, его бёдра тянутся обратно к Хвану, но тот укладывает его на кровать, ловко переворачивает, будто играется с ним, как с мягкой куклой. Хван устраивается между его ног, которые дрожат от напряжения, и медленно, с чувством, начинает расстёгивать свою рубашку, пуговица за пуговицей. Феликс кусает губу, его глаза блестят от слёз и желания, он извивается под взглядом мужчины, выгибается, как кошка, желая почувствовать его прикосновения снова. — Пожалуйста... — почти шепчет он, голос дрожит и рвётся. Хван бросает на него взгляд — тяжёлый, проникающий, как стальной клинок, и усмехается уголком губ. — Потерпи, — шепчет он, — всё только начинается... Феликс хнычет, маленькие ручки хватаются за простыню, его бедра чуть подрагивают, колени разъехались, давая Хвану полный доступ к его телу. Хван снимает рубашку, обнажая загорелую кожу, широкую грудь и крепкие руки, его взгляд пронзает Феликса насквозь. Феликс дрожит, скользит глазами по каждой линии его тела, и губы приоткрываются в тихом, нетерпеливом выдохе. Он словно горит, весь, от кончиков пальцев до кончиков ушей, тело ноет от желания, но он понимает — это только прелюдия. Хван медленно расстёгивает ширинку на своих штанах, движения его уверенные, размеренные, будто он никуда не спешит. Звук молнии кажется оглушающим в тишине комнаты, а Феликс почти задыхается, его взгляд прикован к сильным рукам мужчины, к его ширинке, к этому плавному движению. Хван не снимает штаны, оставляя их чуть спущенными на бёдрах, и медленно переводит взгляд на Феликса. — Где смазка и презервативы? — хрипло спрашивает он, голос глубокий, с хрипотцой, будто от дыма и желания. Феликс открывает рот, но слова застревают в горле — он не в силах выдать ни звука. Тело дрожит, он едва не рыдает от нетерпения, пальцы сжаты в простынь, дыхание сбивается. Вместо ответа он просто, поспешно, с трясущейся рукой показывает пальцем на верхнюю полку тумбочки, его глаза блестят от слёз и возбуждения. Хван ухмыляется — медленно, лениво, с оттенком превосходства, как охотник, загнавший свою добычу в угол. — Ну конечно, — тянет он с усмешкой, доставая из ящика флакончик смазки и блестящую упаковку презерватива. Он смотрит на Феликса чуть прищуренным взглядом, в котором скользит что-то хищное, что-то острое. Феликс задыхается, сердце бешено колотится, и, когда Хван снова обращает к нему этот пристальный взгляд, холодный и пронзительный, спрашивает: — Ты себя растягивал, котёнок? Феликс кивает судорожно, быстро, на щеках выступает румянец, он не может смотреть прямо в глаза мужчине, взгляд его скользит по полу, по простыням, по его рукам. — Да, — выдыхает он, голос хриплый, почти беззвучный, как будто признание стягивает с него остатки гордости, оставляя только горячее, нетерпеливое желание. Хван улыбается уголком губ, удовлетворённо, почти как будто Феликс подтвердил то, что он и так уже знал. — Хороший мальчик, — шепчет он низко, и его голос проникает прямо в дрожащую душу Феликса, заставляя того снова всхлипывать, сжимая простыню в кулаках. Хван выдавливает на пальцы густую порцию смазки, разминая её, пальцы блестят в тусклом свете. Он смотрит на Феликса внимательно, хищно, будто оценивает каждое дрожание его тела, и возбуждения в его глазах. — Смотри на меня, котёнок, — звучит хриплый шёпот, когда Хван медленно, без предупреждения, погружает в него сразу три пальца. Феликс всхлипывает, глаза расширяются от резкой полноты, тело напрягается, а пальцы в простынях сжимаются до побелевших костяшек. — Туго, — хмыкает Хван, наклоняясь ближе, его голос звучит прямо у уха Феликса, низкий, с оттенком насмешки, — хотя чего я ожидал, с такими-то крошечными ручками… самому себя растягивать не удобно, да? Он двигает пальцами, медленно, но настойчиво, чуть раздвигая их внутри, чувствуя, как Феликс выгибается, хнычет, скулит от слишком сильного ощущения. — Блять..— шепчет младший. Пальцы Хвана чуть дергаются, скользя глубже, а Феликс не может остановить себя, его голос ломается на глухих всхлипах, щеки краснеют, глаза блестят от слез. — Ещё чуть-чуть, потерпи, — мурлычет Хван, пальцы у него уже двигаются чуть быстрее, будто нарочно растягивая его чуть грубее, чем нужно, — я не люблю долго возиться… а тебе всё равно нравится, да? Тебе нравится, как твоя дырочка растягивается? Феликс задыхается, сжимает простынь, кажется, что ещё немного — и он просто расплачется от этой смеси боли, удовольствия и унижения, но Хван лишь ухмыляется, наблюдая за каждым его дрожанием, каждым выдохом, каждым несдержанным звуком. Хван медленно вынимает пальцы, и Феликс чуть слышно стонет, выгибаясь на кровати. Мужчина смотрит на него сверху вниз, оценивая взглядом, словно дикий зверь, застыл на миг, чтобы насладиться своей жертвой. Его пальцы касаются кромки нижнего белья,стягивая его к спущенным штанам, открывая то, от чего Феликс замирает в предвкушении. Хван, ухмыльнувшись, достаёт презерватив, рвёт упаковку зубами и ловко надевает его на свой член. Он не спешит — будто растягивая момент, позволяя Феликсу разгореться ещё сильнее. — Готов? — хриплый голос обжигает, слова словно угольки падают на кожу. Феликс кивает, не в силах вымолвить ни слова, лишь тихий вздох вырывается из его губ, и в этот момент Хван медленно, с нарастающим напором, входит в него, заставляя младшего задохнуться, выгнуться и зацепиться пальцами за постель. Хван замирает на несколько секунд, давая Феликсу привыкнуть, его руки сжимаются на бёдрах мальчишки, будто притягивая его ближе, глубже. Взгляд Хвана опускается на лицо Феликса — приоткрытые губы, ресницы, дрожащие, будто трепещущие от легчайшего ветра, влажная линия пота, сбегающая по виску. — Чёрт, какой же ты узкий… — выдыхает Хван, голос его становится низким и хриплым. Он начинает двигаться, медленно, с намеренной тяжестью, каждое движение отдаётся в Феликсе оглушительной пульсацией, будто весь мир сосредоточен только в этих ритмичных толчках. Хван ловит его губы, целует жадно, грубо, подавляя всхлипы и стоны, заглушая их в поцелуе. Он двигается быстрее, глубже, заполняя Феликса целиком, в то время как тот хнычет, выгибается, прижимает руки к его плечам. Пальцы Хвана снова ложатся на маленькие соски Феликса, прижимают, скручивают, вызывая в его теле дрожь и пронзительные отклики удовольствия. — Нравится принимать мой член,да? — его голос становится грубым. Феликс, задыхаясь, кивает, не в силах произнести ни слова, а Хван лишь усмехается, продолжая погружаться в него. Тяжёлое дыхание заполняет комнату, сливаясь с приглушёнными звуками соприкосновения тел, прерывистыми стонами и тихими выдохами. Хван продолжает двигаться внутри Феликса, его движения становятся всё более уверенными, ритм — пронзительным. Феликс захлёбывается стонами, пальцы на плечах сжимаются в плотную хватку, будто он не хочет отпускать мужчину. Хван наклоняется к уху Феликса, его голос горячий, хриплый: — Ты такой сладкий… всякий раз, когда я толкаюсь в тебя,ты так приятно меня сжимаешь. Он двигается ещё немного — уже медленно, выверенно, словно смакуя каждое движение. Затем останавливается, выдыхает, проводя пальцами по вспотевшей коже Феликса, скользя по его лицу, горлу, груди. Феликс срывается в хриплый вздох, тело его напряжено до предела — он чувствует, как приближается предел, совсем скоро не сможет сдержаться. — Хван… я скоро кончу, — шепчет он, голос дрожит. Мужчина лишь усмехается, не останавливая движений, но одной рукой плавно опускается вниз, беря в ладонь член Феликса. Его пальцы смыкаются на члене,начинают грубо двигаться, одновременно продолжая внутренние ритмичные толчки. Феликс вздрагивает, поднимает бедра вверх, прижимаясь к Хвану, дыхание становится всё чаще и прерывистей, а взгляд полон растущего напряжения и желания. Феликс срывается в сладком, дрожащем вздохе — волна удовольствия накатывает, тело напрягается, глаза закрываются. Его пальцы вцепляются в руку Хвана, которая сжимает и дрочит его член, а дыхание становится прерывистым, словно он тает под его прикосновениями. Когда Феликс кончает, Хван словно подхватывает эту энергию, ускоряя движения внутри него. Ритм становится резче, интенсивнее, безумно жёстким, но одновременно в нём есть какая-то завораживающая страсть. Хван хрипло выдыхает, глаза закрываются, и вскоре он тоже срывается, полностью отдаваясь мгновению. Комната наполняется тяжёлым дыханием, пока Феликс лежит, уставший и удовлетворённый, Хван выходит из него. Снимает презерватив, завязывает и кидает его куда-то на пол. Вытирает испачканную в сперме руку об простынь, и натягивает на себя рубашку. – Уже уходишь? –слышится со стороны Феликса.

&&&

Ручка чуть ли не выскальзывает из пальцев. Ладони липкие, мокрые, будто облили водой. Нога нервно подрагивает под столом — ритмично, прерывисто. Слишком душно. Слишком много голосов. Слишком тесно. Мир вокруг — будто размытое пятно, над которым пульсирует головная боль. Он почти не замечает, как к нему подходит кто-то, тень нависает, голос прорывается сквозь шум в ушах: — Феликс! — бодро, почти дружелюбно. Один из новых. Одногруппник? Или просто проходящий мимо? — Не хочешь сходить с нами после пар в кафе? Поближе познакомимся. Он поднимает голову резко, будто испугавшись. Глаза широко распахнуты, губы дрожат. Смотрит — как в первый раз. Пытается понять, что вообще происходит. Слова звучат, как эхо. Пустое, непонятное. И тут: ‹ Только не говори, что пойдешь. Неужели ты настолько глуп? Они всё равно бросят. Снова. › Феликс моргает. Глубоко втягивает воздух. Плечи поднимаются, как при ударе. — Заткнись,— срывается раздражённое, почти злое. Он откидывает ручку, словно та обожгла его. — Что?.. — недоумённо переспрашивает одногруппник. Феликс замирает. Секунда — другая. Смысл сказанного доходит рывком, как холодная вода на лицо. Он смотрит в глаза человеку перед собой. Такому реальному. — Я… я сегодня не могу, прости, — торопливо бормочет, и поспешно вытирает ладони о джинсы, будто это сможет стереть с него напряжение, смущение, страх. — Ну как знаешь, мы тебя всё равно ждём, — с лёгкой улыбкой говорит одногруппник, чуть наклоняя голову, и, не дождавшись ответа, уходит, растворяясь в шуме и суете аудитории. Но напряжение остаётся. Оно словно сгусток воздуха вокруг Феликса, липкий, душный, удушающий. Ногти впиваются в бёдра сквозь ткань — глубоко, жадно, отчаянно. Он почти задыхается. Воздуха не хватает, как будто кто-то сжал его горло изнутри. Он не молится — он умоляет. Беззвучно, всем телом: пусть пара закончится, пусть голос заткнётся, пусть он исчезнет. ‹ Мы недавно читали... › «Мы». Ледяная дрожь пробегает по спине. Губы сжимаются в тонкую, почти белую линию. Он не дышит. ‹ ...про аутосаркофагию. Ты ведь помнишь, да? › — Голос звучит как шёпот, но в нём столько яда и насмешки, что кажется, будто это крик, разрывающий изнутри. ‹ Было бы… забавно, если бы вместо меня было оно. Или, может, мы вдвоём будем? Тебе ведь понравилось, да? › Пауза. ‹ Признайся. › Тело охватывает дрожь. Сначала слабая, как лёгкий озноб. А потом — неконтролируемая, как под током. Он не выдержит. Не сегодня. Не сейчас. Рука рвётся к сумке, хватает всё подряд. Книги, тетради, ручки — всё летит внутрь беспорядочно, с грохотом. Шум сливается с пульсацией в висках. Он вскакивает, отодвигая стул, сбивает его с ног. Не замечает. Ноги уносят его прочь, почти бегом. Он вылетает из аудитории, из здания. Спотыкается, чуть не падает. В глазах — пелена из слёз. Всё расплывается. Мир — как под водой. Он сворачивает в первый попавшийся переулок. Глухой, тёмный, как в пасти зверя. Тут тише. Но голос не утихает. Колени подкашиваются, и он валится у стены, тяжело ударяясь о бетон. Руки — те же самые дрожащие руки — снова хватают голову. Пальцы сцепляются в волосы, тянут, бьют. Слёзы льются без остановки. Горячие, унизительные, бесконечные. — Ненавижу… — вырывается хриплым, почти сдавленным голосом. — Ненавижу!.. Где-то между ударами сердца и звоном в ушах зреет отчаяние. Острое. Молчаливое. Такое, которое не кричит — оно грызёт. Изнутри.

&&&

– Ха-ха-ха, да она просто как дешёвая шлюха, – скалится Феликс, пролистывая фотографии одногруппницы в инстаграме. Пальцы лениво скользят по экрану, а на лице расплывается злая, язвительная улыбка. ‹ Ты ведь такой же › Голос внутри головы снова звучит, холодный, скользкий, ядовитый, как шепот змеи. Феликс резко выдыхает, усмехаясь, откидываясь на спинку стула, словно вальяжный кот. – Я хотя бы выгляжу лучше, – ухмыляется он, отбрасывая телефон на кровать. – Был бы ты реальным, а не долбаёбом у меня в голове, ты бы меня трахнул, признайся. ‹ Я бы тебя во время трахания задушил. › Феликс снова смеётся, резким, надрывным смехом, словно откинувшись в пропасть собственного безумия. Его плечи вздрагивают, глаза блестят от злой искры. И вдруг — гудок уведомления. Телефон резко вспыхивает, и на экране мигает входящий вызов. Феликс замолкает мгновенно. Сердце будто сжимается. Пальцы, которыми он ещё секунду назад держал телефон, предательски дрожат. Он медленно берёт трубку, подносит к уху. – Алло... – голос звучит глухо, будто сквозь вату. Настроение падает резко, словно что-то внутри обрывается и проваливается в пустоту. Шум за окном, свет лампы, даже смех в голове — всё исчезает, остаётся только тяжесть в груди. — Привет,Феликс. Как дела? Всё хорошо? — Голос из телефона звучит мягко, но в нём дрожит тревога. Женский, знакомый до боли. Родной. — Да, мам, всё хорошо, — отзывается Феликс почти сразу, но голос — сухой, натянутый, как струна, готовая лопнуть. Пальцы сжимаются вокруг телефона так сильно, что костяшки белеют. — Я так переживаю... — продолжает она, и в её голосе слышна искренность, лёгкая грусть, та, что прячется между словами. — Ты же там совсем один... Постарайся побыстрее найти хороших друзей. Мы будем почаще звонить тебе, хорошо? Пауза. Несколько долгих секунд. Тишина, в которой бьётся сердце и горло сжимает невидимая рука. — Мы очень тебя любим, Феликс, — говорит мама, нежно, с теплотой, как будто может обнять словами. ‹ Ложь › Одно единственное слово. Короткое. Звонкое. Ядовитое. И вместе с ним — удар. Резкий, глухой, будто сердце на мгновение сбилось с ритма. Он не может вдохнуть. Слова застревают в горле. Ком. Остро. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, и тут же жалеет. Но уже поздно. — Я тоже вас… люблю, — медленно, с натугой, выдавливает он. Почти беззвучно. Пальцы, сжимающие телефон, дрожат. Ногти впиваются в ладони — до боли, до красных полумесяцев на коже. — У меня… много дел… — начинает он, но не заканчивает. Пальцем резко нажимает на экран. Гудки обрываются. Тишина. Он бросает телефон на кровать, будто тот обжёг его. Следом валится сам — не раздеваясь, не накрывшись. Просто лицом вниз. Вся тяжесть дня — на плечах. В голове шум, в груди — пустота. Тело не двигается. Мозг — кричит.