Sad girl

Ночь за совсем маленьким окном в подсобке дрожала тихим, неоновым светом, как будто реальность растекалась, мигала, замирала. Всё было не по-настоящему. Даже это эта едва прикрытая стеклом дырка, называемая окном. Или всё было наоборот — слишком ярко, слишком обострено. Слишком много, переполняюще, так, что ты, кажется, уже больше ничего не чувствуешь — только ночь. Внутри — густой туман, оседяющий твердым паром во рту, с привкусам железа, будто крови, будто душа в вакууме. Тэхён сидит аккуратно ниже этой ночи, опираясь спиной на сырую, холодную бетонную стену. Руки сложил на подогнутых коленях, голову положил на руки, закрыл глаза. Думал о том, как сильно чувствуется то, что вот-вот, через секунду, он выплюнет сразу несколько сгустков крови. Горло обдавало противным жаром от этого же чувства. Даже выдохнуть было сложно, не то, что вздохнуть. Воздух застревал в горле, нагревался, и выходил паром в промёрзшей комнате. Таблетка давно растаяла под языком, теряя парня во времени. Оставила горечь и легкость, плывущие по венам, словно сахар. Чувство — противное, но такое приятное, будто что-то давно хотел, и вот это лежит перед тобой, а ты уже не хочешь. Жить ради цели и идти к ней, включив в смысл своего существования намного легче, чем реально добиться этого и потерять этот смысл вообще. Он знал, что будет хуже, но легче. Странное чувство. Он хотел этого. Хотел не думать, не чувствовать, не помнить то, что перед эффектом так долго мешалось в голове, как мухи, от которых постоянно отмахиваешься, но они не отстают. Пока ты не взял мухобойку. Крайняя, но сама легкая мера. Он сам выбрал исчезнуть из общества сгнивших людей. А чем он лучше их? У всех разная история. Может, кто-то приходит, чтобы забыть, как его бросила девушка. Кто-то — чтобы забыть прошлое. Да это же самые банальные причины. Вдруг этажом ниже есть человек, страдающий намного больше, чем он? Он сам выбрал пропасть из обзора их похотливых взглядов. Хотя бы на пару часов. По стене кто-то стучит — это слышно. Дверь беззвучно открывается — это чувствуется. Шаги видны на физическом уровне когда, лежа на руках, парень смотрит на чужие ноги, безразлично поднимая уголки губ. — Ты знал, что я приду? — Голос Чонгука разрезает эту тишину. Тэхён, будь собой, вздрогнул бы, но сейчас он — не он. Тэхён приподнимает голову, в глазах плавает отражение огней от света в коридоре. Его губы дрогнули в грубой, неестественно синей улыбке. — Нет. Но ты же всегда приходишь, когда не надо, — Голос тихий, хриплый, кажется, будто он даже не говорит, а передает слова на телепатическом уровне, — Ты не можешь не искать. — Ты уже это говорил. Чонгук стоит напротив — как тень, черная и резкая, идеально вписывающаяся в интерьер этой глухой, заброшенной подсобки. Лицо — холодное, застывшее, словно высеченное из камня. Он не двигался, просто смотрел. Сначала могло показаться, что он равнодушен. Что он случайно сюда попал. Но глаза. В них было что-то странное. Иное. Сдерживаемое. — Ты под чем-то, — констатировал он. — Это моё решение, — тихо ответил Тэхён, запрокидывая голову к стене, — Мне так проще... быть с собой. Чонгук полошел ближе. Присел на корточки перед парнем, положил свои руки поверх его на коленях. Тело Тэхёна казалось хрупким, почти прозрачным. — А быть со мной? — спросил он после минутной тишины, — Это ты тоже выбрал? Тэхён посмотрел на их руки, а потом прямо на Чонгука — страшно безразлично. Голубая радужка стала серой, почти невидимой. Будто он слепой. Глаза стеклянные, но живые. Он понимал, не не факт, что осознавал. Руки дрожали, но он этого не чувствовал. Просто не чувствовал страха. Не чувствовал ничего, как и хотел — и в этом было его странное спокойствие. — Не знаю, — сказал он, — Но если ты сейчас уйдешь, я все равно останусь пустым. А если останешься... может, тогда в этот раз я что-нибудь к тебе почувствую. Чонгук наклонился ближе, медленно, пытаясь разглядеть хоть что-то осознанное в этом туманном взгляде. Тэхён даже смотрел так — будто сквозь него. Наклонился, как будто сам не понимает и не верит, что делает это. Его пальцы, как и на крыше, коснулись щеки Тэхёна, задержались, столкнувшись с ледяной кожей. — Я не хотел тебя раньше. Пустую маску, — шепнул он, — Ты казался ею. Красивой. Ниже пустота. — А сейчас что изменилось? — голос Тэхёна дрожал, не от предвкушения ответа, от еще большего эффекта от все еще действующей таблетки. — Сейчас я вижу, насколько ты разбит. И это тянет меня. Он коснулся губ Тэхёна — сначала медленно, почти аккуратно. Потом сильнее. Его сухие трещины на них не говорили ничего. Не отвечали ничем — только безразличием. Но тот не отпрянул, не остановил. Со стороны это выглядело до малого смешно, и в то же время грустно: они казались половинками чего-то искаженного. Тэхён — реальности, Чонгук — благоразумия. Чужими, острыми, будто их столкнули случайно, но в этом столкновении зародилось странное притяжение. Когда Чонгук опустил его на матрас, оставленный на полу кем-то из работников на ночной смене, Тэхён не дрогнул. Он смотрел в потолок, залитый голубым светом, и впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Он ощущал руки на себе — сильные, внимательные. Они сжимали его кожу до белых пятен, до сожаления в Тэхёновых глазах. Никакой спешки. Только напряжение, будто между ними растягивалась тонкая нить — на грани разрыва. Он не умолял. Не сдавался. Он разрешил. И в этом тоже было решение. Вся его жизнь — одно сплошное решение. *** Утро. Солнце медленно пробиралось через неприкрытое стекло, освещая потолок и совсем чуть — маленькую комнату. Подсобка выглядела усталой. На полу — куртка Чонгука и почти все вещи Тэхёна. Всё было так тихо. Тэхён сидел на полу, снова с сигаретой в руках. Сидел, как прошлым вечером, только теперь уже в более осознанном состоянии. На небольшом зеркале были помады, заметки, чьи-то игрывые записи и имена, вытертые пальцем. Тэхён выглядел так, будто его только что разобрали на части и сложили обратно, но не в правильном порядке. Чонгук стоял у стены, сложив на груди руки, не решаясь подойти ближе. Смотрел на все — на записки, на обшарпанные стены, на то маленькое окно, в конце концов, на голубой свет, исходящий из коридора круглые сутки. Смотрел на всё, чтобы не смотреть на сжавшийся силуэт маленького человека, маленькой личности совсем рядом. Тишина была плотной, словно мягкий бархат. Неудобной, но слишком настоящей для реальной жизни. Тэхён вдруг заговорил. Неожиданно для обоих, но без маски, без привычного театра. — Я когда-то хотел стать пианистом. Он смотрел не на парня напротив, куда-то мимо, будто говорил в никуда. — Знаешь, те, кто умеет чувствовать музыку, часто слишком тонкие для этого мира. — Он выдохнул, — Меня учили держать спину прямо, пальцы чистыми, голову — высоко. А потом, — пауза, — всё пошло не так. Он засмеялся. Глухо, без веселья. Этот смех пустил мурашки по коже Чонгука. Холодные, пробирающие до самой души мурашки. — Родители ушли. Деньги ушли. И осталась только внешность. Люди говорили, что я могу быть кем угодно. Я стал тем, что продавалось лучше всего. Красивой, молчаливой грустью. Он, не спеша, поднял свою руку, оттянул ворот тонкой, не своей рубашки, открывая миру свой маленький, почти незаметный шрам на шее, тонкий, как порез от бритвы. — Это не украшение. Это — память. Один из тех вечеров, когда я устал играть. Но и жить тоже не хотел. Чонгук всё-таки подошел, преодолевая неловкость. Опустился на колени рядом, совсем близко, и, не спрашивая разрешения, кончиком пальца дотронулся до этого шрама. Пальцами — осторожно, будто хрустальную вазу, стоящую на краю стола, чтоб не столкнуть и не разбить. — Они не должны были видеть тебя таким. Но я вижу. И мне... не страшно. Тэхён повернулся к нему, неосознанно скидывая холодные пальцы со шрама. Глаза — темные, блестящие, не такие как вчера, но всё еще живые. Дрожащие от чего-то, что почти вырвалось наружу, но он сдержал, опять. — Ты первый, кто не отвёл взгляд, — шепчет тихо, — Все остальные смотрят до тех пор, пока я красивый. Пока я неприступный. Пока я интересный. Чонгук сжал его дрожащую ладонь в своих пальцах. — Мне не нужно «интересно», мне нужно — настоящее. В комнате становилось жарко, но не от воздуха и не от хорошей погоды за окном. От присутствия. От взгляда, который задерживался дольше, чем позволено. От пальцев, которые касались, не встречая сопротивления. Тэхёе сидел, не двигаясь. Казалось, даже не дыша. Он смотрел в пол, пытаясь найти там что-то важное. Будто обдумывал то, что решит его дальнейшие действия. Он чувствовал, как внутри все замирает. Как будто любое движение сейчас — шаг на тонкий лед. — Но... ты все еще здесь, — сказал он, не находя сил поднять глаза. — Конечно. — Не нужно. Он произнес это не резко, но с такой пустотой, будто эта фраза не рождалась, а медленно умирала. — Что ты имеешь ввиду? — Чонгук нахмурился, пытаясь посмотреть тому в опущенные глаза. — То, что всё это было ошибкой. Ошибкой? — Почему? — Потому что я не создан для отношений. Я — витрина. Красивая. Хрупкая. Но пустая внутри. Он говорил это без эмоций, но его пальцы сжимали чужие всё сильнее, будто это последний шанс остаться на плаву. — То, что произошло, — продолжил он, сглатывая дым в горле после минутного молчания, — это не о тебе. Это обо мне. Это был момент слабости. Я позволил себе глупость. Всё. Чонгук опустил его руку из своей. — Ты лжешь. Я видел тебя настоящего. Той ночью. Сейчас. — Ты видел то, что хотел. Не то, что есть. Он встал, натянул на себя хлопковые штаны, в которых был прошлой ночью. Прошёл мимо, кидая мимолётный взгляд на чужую сгорбленную спину. Открыл дверь, встречая ударивший шур. Подсобное помещение встретило новый день, привычный для этого мира. Как можно было надеяться, что что-то в этом маленьком мирке клуба изменится? — Уходи, Чонгук. Пока ты не стал частью этого. — Я не боюсь стать частью тебя. — А я боюсь, что разрушу тебя. И тогда, впервые за то время, он посмотрел с такой грустью, что внутри передернуло. С болью, настоящей, неприкрытой. Как человек, который чувствует, но не позволяет себе этого делать. Чонгук медленно подошёл к двери, остановился, повернулся. Сверху вниз окинул стоящего парня. Весь вид его кричал не оставлять. Кричал так, как при самой первой встрече, но уже «Смотри на меня». И как только человек может быть таким разным? При всем своем существе, мы имеем то, что не имеет больше ни одно живое существо на этой планете — осознанно сменять поведение, маски, да даже чувства. — Я приду снова. Когда ты устанешь прятаться. Когда решишь, что достоин быть не витриной, а собой. — Не трать время... — Я умею ждать. И он правда ушел. Тэхён вернулся в положение своей слабости: прижал колени к груди, положил голову между ними. Впервые по-настоящему заплакал. Не скрывая это от себя. Заплакал сам от себя. Не от Чонгука.