Sad girl

Прохлада после жаркого дня накрыла Сеул натянутой простыней. Клубы черных, слишком видных для ночи облаков, сгустились над землей. Где-то рядом послышался звук проезжающей по лужам машины. С крыши противно закапало на головы людей. Неоновая вывеска, в глухом районе в каком-то пустынном переулке манила своим названием и светом. «Velvet underground» манил, как не мог никто. Среди всего этого глупого, несуразного и ненастоящего города, эта вывеска выглядела как последняя помощь утопающему. По китайской присказке, утопающему помогать нельзя. Клуб встретил парня громкими ударами басов, прошедшей мимо него пьяной парой. Светодиоды на потолках и не только вращались как сумашедшие, казалось, что была освещена вся комната, но в то же время — тут было так темно. Свет ударил брямо в лицо, прямо в глаза. Рефлекторно взгляд забегал по комнате, прогоняя темноту под веками. Мужчина подходит к барной стойке, смотрит на совсем еще молодого парня за ней. В гавайской рубашке, с висящими браслетами. С другой стороны, его кислое выражение лица и кратеры под глазами совсем не подходили этому образу. Он смотрит в ответ, поднимая одну бровь. Со скрипом протирает бокал, краем уха слушает других, в дрова пьяных посетителей. Чонгук отводит взгляд первый, заказывает колу со льдом, садится на высокий стул и смотрит поверх толпы перед стойкой. Пахнет соленой кожей, потом и чьими-то противно-сладкими духами с тошнотворным шлейфом. Прямо напротив, буквально за соседним столиком вытанцовывает девушка. Высокие каблуки, нижнее белье — ниточки, вместо нормальной ткани. Что оно только может скрыть. Секунды взгляда медленно скользят по ее телу, совершенно не оценивая. Не то, всё здесь не то. К слову, всё здесь — как раз-таки то, это Чонгук в такой атмосфере — не то. Полуголая, танцующая пьянь подростков и мужчин в возрасте, нагло лапающих школьниц. Какой-то особенный, но такой же, как все, светодиод стреляет чуть левее, куда Чон только что смотрел. Тут, совсем за центральным столиком, светясь, сидел парень. То есть, он не светился, аура его была настолько светлой, что это слепило не хуже блистающего шара прямо над ним. Блондинистые волосы резко контрастировали с шоколадными глазами и медной, медовой кожей. Парень сидел, головой опираясь на руку, а другую вытягивая перед собой, рассматривая тонкие длинные пальцы. Чонгук отпил из жестяной банки, примечая, что там, к сожалению, осталось больше половины. Он ненавидит колу, тем более со льдом, тем более — с сахаром. Родной объектив на секунду вспыхнул, щёлкнул, а потом затих, словно ничего и не было. «Незнакомец» повернул голову и посмотрел прямо в глаза. Будто знал, что это именно он, именно на этом месте. Знал и не колебался. Чонгук делает второй кадр. Почти такой же, как первый, только Тэхён уже в другой позе. На лице — полуулыбка, не сходящая весь вечер. Он сидел так, будто знает какую-то шутку, которая понравилась бы всем. Которую никто не слышал. — Ты часто так вторгаешься в чужую тишину? — Стул сбоку чуть скрипит, парень смотрит чуть сбоку, по-лисьему, хитро, улыбаясь. — Я снимаю то, что не врёт. — Догадавшись, о чем речь, он решает, что юлить сейчас не к чему. Тэхён смеётся: наигранно, звонко, так громко, что даже никто и не слышит. Ничего не обращает внимание на маленькую трещину на прекрасной витрине. — Тогда не снимай меня. — Шепчет он, наклоняясь ближе. Снова чувствуются его нотки духов, не противных, не навязывающихся. Он встаёт, фотоаппарат начинает печатать маленьких, теплых полароидов. Чонгук хочет отдать их, когда они падают ему на руку. Оборачивается, но парня рядом с ним нет. Его нигде нет. Он пришел, будто планировал все изначально. Будто не он работал на внимание — внимание работало на него. Время работало на него, чувства, все, весь клуб и вся сегодняшняя атмосфера работали на него. *** Поздняя ночь. Тот же клуб. Музыка стихает, басы больше не вибрируют под рёбрами, толпа разошлась, оставив после себя тёплый воздух, пахнущий потом, табаком и странной усталостью. Чонгук сидит на заднем крыльце, прямо под неоновым бликом. В руках — смятая пачка фотографий. Пальцы шуршат по ним, как будто ищут что-то, что сам он не может объяснить. Он не спит уже сутки. Третьи сутки ходит в одно и то же место, но сил зайти не хватает. Лицо Тэхёна не уходит из памяти, как будто запечатлелось на внутренней плёнке, той, что невозможно проявить. Той, что находится на внутренней стороне века — закрываешь глаза, и всё проявляется. Один снимок — смазанный, будто рука дрогнула в самый нужный момент. Глаза Тэхёна — чуть не в фокусе, губы приоткрыты, как если бы он хотел что-то сказать, но передумал. В этом фото — случайность, рана, неприкрытая слабость и треснувшая маска его отчаяния. — Что ты скрываешь? — Чонгук долго смотрит на него, на смазанный дрогнувшей рукой снимок, будто пытается услышать звук, которого в фотографии нет. Он достаёт сигарету, крутит ту в пальцах. Не зажигает, кладет обратно в карман черного пальто. Она всегда там лежит, хотя Чон никогда не курил. Просто смотрит вверх, на тонкую, запасную лестницу. Там, наверху — крыша. Там, наверху — есть выход и вход с совершенно другими ступенями. Он слышал про это. Кто-то шептался, что туда часто кто-то поднимается. Молча. Это даже стало своеобразной легендой в кругах постояльцев именно этого клуба. Вся их трезвость, собранная в одном человеке, в одной маске. Тихая, незаметная. Бесшумно поднимается, пропадая совсем неожиданно. Никто и не заметит. Чонгук медленно встает, сильнее сжимая фотографии между пальцев. Оттряхивает сзади пальто, ибо сидел на грязных сырых ступенях. Вытирает руки о другую его часть. Не из любопытства. Из чего-то, что ближе к боли. К чему-то, что нужно понять, даже если не хочешь. Благоразумие поднимается по ступеням вместе с трезвостью. Дверь на крышу скрипит — не противно, а как будто устало. Ветер чуть поднимает край плаща Чонгука. Он замирает. Гнилой мир, ненастоящий город, забывшиеся люди. Столько лет эволюции, чтобы они держали шлюх у себя на коленях, пьяные в хлам? Тэхён стоит спиной, освещённый мягким розоватым светом неоновой вывески. Не оборачивается. Чувствует. — Я знал, что ты придёшь, — говорит он первым. Голос тихий, так, что почти не слышно. Чонгук не двигается, все еще стоя у двери. — Почему? — Потому что ты тот, кто не может не искать. Даже если боится найти. — Он бросает сигарету с третьего этажа куда-то вниз, с еще более заглухой переулок. Та беззвучно падает в лужу, куда через пару секунд наступает человек, затаптывая маску еще глубже. Тишина. Ветер со свистом проносит мимо одинокий фантик от популярной конфеты с коньяком. Чонгук делает шаг вперёд. Плечи напряжены, но он спокоен. — Ты на всех фотографиях — как ошибка. — Что ж, — Тэхён усмехается. — Ты не первый, кто так говорит. — Но эта… — Чонгук вытаскивает снимок. — Она не должна была получиться. Но получилась. Это ты, настоящий. Тэхён поворачивает голову, но не до конца. Только взгляд — боком, как кошка, смотрящая на пустоту, будто она знает больше. — Тебе нравится ловить людей в их тишине? Слабости? — Нет, — тихо. — Мне нравится, когда они перестают притворяться. Снова эта тишина. Такая, что по ее невидимым струнам можно провести пальцами, нарушая, а потом затянуть, чтоб лопнула. — И что ты видишь во мне сейчас? — спрашивает Тэхён. — Того, кто хочет исчезнуть, но жутко боится, что его никто не найдёт, если он это сделает. Тэхён поворачивается полностью. Глаза в глаза. Тихо, как контрольный выстрел: — Ты слишком хорошо видишь. Это опасно. Не для меня. Для всего того табора, что сидит двумя этажами ниже нас. Чонгук улыбается без улыбки. — Тогда, может, не поворачивайся ко мне лицом. А то вдруг я увижу слишком много. Тэхён подходит ближе. Почти вплотную. Ветер пахнет его духами — все тем же жасмином. В ночной, сырой тишине нотки вечернего дождя на его ауре становятся более ощутимыми. — А если я хочу, чтобы ты увидел? Их дыхание смешивается. Фотография в руке Чонгука трепещет, как крыло. — Тогда не исчезай, пока я не закончу снимать. — Шепчет. Тэхён не отвечает. Отворачивается и снова опирается руками на ограждение крыши. Смотрит на провода, на голубей, сидящих на проводах. Один из них шумно взлетает, за ним — все остальные. Стадо не может без того. Один не может без стада. Город внизу горел холодным светом. Окна домой мигали, как чужие мысли — недалекие, переменчивые, неясные. Ветер стал холоднее. Чонгук интуитивно потянулся к краям пальто, замечая, что Тэхён стоит совершенно без ничего. — Здесь всегда тише, чем внизу. Даже басов не слышно. Даже вибраций от них. Так... спокойно, что ли? Необычно, — Сказал Тэхён, без позы, без флирта, просто Тэхён. Просто голос. — Ты часто сюда поднимаешься? — Спрашивает Чонгук, накрывая парня одеждой — аккуратно, ненавязчиво. Тот вздрагивает от неожиданности, но не отказывает. — Только когда не хочу быть кем-то. Он проскользил взглядом по дороге, отражающей блики фонарей в себе. Обычно в их свету летают маленькие бабочки, но сейчас их нету. Тэхён любил смотреть на этот смешавшийся в одну кучу хаос. Поднял взгляд выше, повернул голову. Посмотрел искренне. Не как образ — как человек. — Все смотрят, но никто не видит, — тихо, — Они думают, я сильный. Думают, я красивый. Не снаружи. Думают, что я управляю вниманием. Чонгук молчит пару секунд, ожидая продолжение монолога, но того нету. — А ты нет? — Спрашивает он в затянувшейся паузе. Тэхён усмехнулся, поправил свернувшийся воротник пальто, натянул рукава. Все это он проделывал в такой тишине, даже шорох был еле слышен, что казалось, будто разговор закончен. — Я управляю страхом быть невидимым. Он пропустил руки в чужие карманы, дабы согрется. Достал зажатую между пальцев сигарету, поднес ко рту, но не закурил. — Не хочешь огня? — Чонгук покопался в карманах брюк, в которых на такие случаи всегда была зажигалка. — Я не курю, — Он опустил сигарету обратно в карман, — Это так. Просто держу. Чтобы руки не дрожали. Снова молчание. Чонгук не нашел, что ответить, да считал, что отвечать не нужно. Тэхён не решил, как продолжить речь и стоит ли это продолжать вообще. Стояли в тишине. Не звенящей; наоборот — намного комфортной. Половина витрины разбилась, маски полетели на пол, раскалываясь на части. Тысячи маленьких-маленьких осколков валялись под ногами. — Ты выглядишь так, будто тебе всё равно. Но это ложь, — Сколько времени прошло? Минута, две, пять? Он резко повернулся. В глазах снова заблестело что-то опасное. Или отчаянное. Или и то, и другое. — А ты, фотограф, кто ты? Очередной охотник за кадрами с красивыми масками? Чонгук выдержал его взгляд, пока Тэхён снова не отвел его на город. — Нет. Я просто хотел узнать, есть ли лицо под этой маской. Он ничего не отвечал. Казалось, он не собирается отвечать, но тут со стороны: — А если тебе не понравится то, что ты увидишь? — Он всё еще смотрел на город так, будто надеялся, что тот сейчас исчезнет. Чон подошёл на полшага ближе. Голова другого дрогнула, повернулась; веки дернулись, приоткрывая эти прекрасные, голубые, почти кристальные глаза. Рука сама потянулась к щеке — не касаясь, просто рядом. Почти. — Тогда, наверное, я всё равно сниму. Но уже не камерой. Коснулся. Пальцы сразу ощутили влагу под собой. Такое создание даже плачет незаметно, но так красиво, как искусство. — Памятью. Рука исчезает, а потом снова возвращается, чтобы вытереть одинокую слезу. Оба смотрят в глаза. У Тэхёна они блестят, как на свету, но эти блики видно даже в темноте. Он долго смаргивает влагу, не стесняясь. Закрывает глаза. Под порывом наклоняется ближе к руке. Обхватывает ее своей — холодной, бледной, так, что прошибает всё судорогой. Принц, не иначе. Замерзший, загадочный — ледяной. Статуя изо льда, покрытая узорами утреннего мороза, хотя на дворе лето. Наверное, сердцо также сковывает в лед. Нерастворимый. Навечно, навсегда, в лед сожаления, не жалости. …обожгло, будто под кожей Тэхёна действительно что-то пряталось. Что-то тонкое, как нерв. Что-то острое, как щепка. Он не шелохнулся, не отстранился. Только посмотрел — из-под ресниц, будто снизу вверх, так, что в груди у Чонгука снова кольнуло. — Ты же понимаешь, что всё только начинается? — негромко, в сторону, даже не ему, может быть, самому себе. Чонгук не ответил. Не нужно было. Ответ уже был — в том, как он стоял, как не отводил глаза. В том, как лёгкий ветер снова поднял край пряди волос. Тот отступил на шаг. Вновь отвернулся, будто вдруг вспомнил, что был не один. Тишина снова свисла на плечи, как шаль — мягко, но тяжело. — Не следи за мной, фотограф, — сказал он, уходя в сторону выхода с крыши. — Я всё равно не остановлюсь, чтобы тебя подождать. — И не проси, чтобы я забыл, — негромко вслед бросает Чонгук. — Я всё равно буду помнить. Они больше не смотрят друг на друга. Ветер гудит в проводах. Внизу снова начинается грохот клубной жизни. А где-то между этажами, между фотографиями и неотправленными словами — начинается история. И она точно не закончилась этой ночью.