Следы на песке

      – Исфет! – сорвалась с губ девушки яростная брань, пока она металась по своей комнате, лихорадочно ища укромное место, куда можно было бы спрятать накидку.       То, что произошло в ибу на заказе, никак не вписывалось в заранее продуманный план. Эва знала каждый вход и выход, заранее прикинула пути возможного бегства, на случай если что-то пойдёт не так, — и всё же этого оказалось мало. Даже внезапное появление Сета, словно выросшего из воздуха и вытащившего их из той западни, не приносило облегчения. Напротив, от осознания произошедшего тревога росла. В голове, одна за другой, вспыхнули две мысли. Первая: «Реммао нас убьёт». Вторая: «Если раньше до нас не доберётся Эпистат». От последней по спине девушки скатился ледяной пот. Она замерла всего на миг, а затем снова заскользила взглядом по комнате, как хищник в поисках добычи, пытаясь отыскать надёжное укрытие, хотя сердце ясно подсказывало — ни один тайник не спасёт её по-настоящему.       Вместе с паническими мыслями внутри вспыхивали и вопросы, на которые не существовало ни одного ответа. Жив ли сейчас Рэймсс? Что произошло после их поспешного, отчаянного бегства, которое и побегом-то трудно было назвать? Каким образом там появился Сет, словно сама судьба вмешалась в их жизнь? И когда именно Амен распахнёт дверь её комнаты, чтобы уволочь её прочь — туда же, куда исчезла Дия?       Половина комнаты, в которой ещё недавно жила Дия, теперь зияла пустотой, и этот мрачный знак ежедневно напоминал Эве, что она следующая. «Ты жива лишь потому, что Эпистату еще зачем-то нужна» — фраза, брошенная однажды почти небрежно, словно случайная, врезалась в память и теперь звучала как приговор. Её положение оставалось зыбким и двусмысленным: на волоске между жизнью и бездной.       Разум подсказывал, что лучше всего было бы бежать всем вместе, раствориться в безликой толпе и оставить позади этот проклятый город. Но в сердце тлела причина остаться. Жгучее, пылающее желание докопаться до истины — кто убил Исмана? Он не заслужил такого конца. Исман, её названный брат, тот, кто поддерживал её во всём и дал шанс на жизнь, без которого она давно уже бродила бы в пустынных просторах Дуата. Теперь же он сам оказался пленником этих пространств, и во снах являлся ей — холодный, окутанный тенью Анубиса. Эти сновидения, где бог смерти обращался к ней напрямую, словно возлагали на её плечи ношу, от которой невозможно было отказаться: судьба Исмана зависела именно от её поступков.       Эва не имела права предать его, позволить, чтобы он окончательно растворился в мраке Дуата. Не после того, что он сделал ради неё. Не после того, как судьба обошлась с ним так жестоко и несправедливо. Теперь её жажда мести стала единственным топливом, заставлявшим каждое утро открывать глаза. Это желание мстить давало силы исполнять свою повседневную рутину чёрного мага прямо под носом у охотников, вглядываться в лица врагов и продолжать шаг за шагом идти вперёд. Ничто больше не удерживало её в этом мире. Никто.       Хотя… возможно, не совсем так. Возможно, кто-то всё же оставался.       В голове невольно всплыл образ Рэймсса — брата по несчастью, который, словно птица, угодившая в расставленные сети, оказался пленником той же черной магии. Судьба лишила его права на обыденность, на простую жизнь без кошмаров, где каждое утро не встречаешь с тревогой, не ожидая, что именно этот день станет последним. Все, что происходило в их семье, а вернее — с его старшим братом, бросало неизбежную тень и на него самого. Так что путь в некроманты был для Рэймсса лишь вопросом времени, выбором без выбора. Теперь они с Реммао сидели в одной лодке, но кто сказал, что младший брат не умеет грести против течения?       Его бунт, вспышка возмущения, когда Реммао решил предать бедную Дию на растерзание охотникам, закончился жесткой пощечиной, ударом, который обжёг не только кожу, но и душу. Однако вопрос оставался: станет ли он молчать и дальше, если на кону окажется уже жизнь Эвтиды? И кто она для него на самом деле? Напарник? Сестра по несчастью? Или нечто куда большее?       В последнее время их связь приобретала странный, неоднозначный оттенок. Реммао не раз повторял: путь черномагов суров, в нём каждый сам за себя, и самое главное правило — они не могут быть вместе. Никаких привязанностей, никаких слабостей. Но для Рэймсса эти слова были пустым звуком. Он ясно видел, что старший брат, втянувший его в этот проклятый мир, при первом же удобном случае бросит его, чтобы спасти собственную шкуру. И всё же принять, что он должен поступить так же с Эвой — отвернуться от неё, оставить без защиты, — он не мог и не хотел. Она стала ему слишком дорога.       Он нутром чувствовал: её строптивость, колкие слова, безрассудная смелость — лишь маска, щит, выстроенный вокруг раненого сердца. Когда-то её что-то сломало, придавило, словно каменной глыбой, и внутренний ребёнок в ней давно оказался погребён под завалами. Но, несмотря на это, она не преклонилась. Продолжала бороться, принимать решения, идти до конца — и ради друзей, которых у неё осталось ничтожно мало, была готова положить собственную жизнь. В этом упрямстве, в этой несгибаемости Рэймсс видел силу, которой сам восхищался. Она вдохновляла его, заставляла по-новому смотреть на самого себя.       И в какой-то момент он поймал себя на мысли: рано или поздно он всё равно потеряет брата. Черномаги не живут долго. Их жизнь — как свеча, пылающая ярко, но сгорающая слишком быстро. А кроме брата у него никого не осталось. Никого, кроме неё. И он чувствовал, верил — или, быть может, отчаянно хотел верить — что эта девушка не предаст, не оставит его одного.       Побег из ибу оказался чертовски трудным, и вторжение охотников едва не сорвало весь замысел. Но Эвтида выдержала, справилась, проявив стойкость, которой мог бы позавидовать любой воин. И сейчас, в эти мгновения, сердце Рэймсса обжигал единственный вопрос: цела ли она?..       Рэймссу, по-хорошему, стоило бы думать о собственной безопасности, о том, что будет с ним завтра, или даже через час, но все мысли неумолимо возвращались к ней.              Безопасность напарницы терзала его сильнее любых страхов. Добралась ли она до дома? Спряталась ли как следует? Мысль о том, что беспокоится он о ней куда больше, чем прежде, жгла изнутри.       Может, это началось тогда, в библиотеке, когда они оба напились хека и хмель обнажил её чарующее обаяние, пробившее брешь даже в его закалённой осторожности. Она старалась оставаться непоколебимой, скрывать боль за привычной язвительностью, но именно тогда Рэймсс впервые уловил её глубокую, почти бездонную печаль. А может, всё изменилось в тот момент, когда их губы впервые встретились все там же, неумелые и неуверенные, но исполненные жадного любопытства. Они не знали, что это за чувства, но прекрасно осознавали влечение, которое давно искрило между ними. Для Рэймсса тот шаг казался не нарушением запрета, а единственно правильным выбором.       Последней каплей стал поцелуй перед заказом. После него мысли юноши расплывались, концентрация ускользала. Даже процесс проникновения в ибу, вызов Ка умершего, выполнение самого ритуала — всё стало туманным. Перед глазами вставала лишь она, её образ, её дыхание, её губы.       Сидя в укрытии после побега недалеко от места, где они работали, Рэймсс с силой вырвал себя из воспоминаний. Он твёрдо решил: сидеть сложа руки не будет. Возвращаться домой было самоубийством, оставаться в тени — тоже. Оставалась только дорога к ней. Он обязан убедиться, что с Эвой всё в порядке. Поэтому, быстро оценив обстановку и подметив каждую мелочь вокруг, он выбрался из своего укрытия и направился в сторону её дома.       Он шёл осторожно, выбирая самые тёмные переулки, каждый раз обводя взглядом углы, будто ожидал удара из темноты. Его тревожила одна мысль: не добрался ли охотник туда раньше него? Нужно было спешить. Он почти чувствовал — она зовёт его. И уже не имело значения, что случится потом. В Исфет всё! Сегодня он скажет ей правду. Если она примет его чувства — у него появится надежда, ради которой можно будет выстоять. И он поведёт охотников по своему следу, лишь бы отвести их от неё. Если отвергнет — что ж, тогда в этом мире для него не останется ничего, что могло бы удержать. Но одно он знал наверняка: он должен помочь.       Тем временем Эва, наскоро спрятав накидку, улеглась на постель, создавая иллюзию сна. Это была единственная маска, которой она могла прикрыться в случае, если в комнату ворвётся разъярённый Амен, надеясь застать её с уликами. Свечу тушить она не стала: мягкий свет успокаивал, а если кто-то спросит, отчего она горит, — у неё уже был заготовлен ответ: «В темноте страшно спать. Без подруги — одиноко и тревожно».       Но тревожность не утихала, она лишь крепла — особенно при мысли о Рэймссе. На миг Эва даже поддалась безумной идее — самой отправиться искать его ночью. Но здравый рассудок отрезвил: слишком опасно, слишком глупо. И всё же сердце упрямо отказывалось соглашаться с доводами. Оно тянулось к нему.       Что она знала о нём? Чем он так зацепил её? Возможно, тем, что именно за кружкой хека она впервые разглядела в нём ту же боль, ту же печаль и одиночество, что жили и в ней. И тогда ей захотелось — нет, не просто стать напарницей, а протянуть руку и стать другом, которому можно довериться. Или же это было всего лишь желание найти для себя поддержку, защиту, иллюзию плеча рядом? Она и сама не могла разобраться. Но сердце откликалось на его зов, словно между ними натянулась невидимая нить.       Их поцелуй в библиотеке словно ответил на множество невысказанных вопросов. Даже если для него это было чем-то лёгким, незначительным, для неё тот миг стал драгоценным. Хоть на секунду поверить, что она нужна. Что он тоже чувствует. Что в том прикосновении губ он пытался сказать ей что-то, что не мог выразить словами. Внезапно, захваченная адреналином и ощущением, что другого шанса может не быть, она сама решилась и поцеловала его.       На заказе она изо всех сил старалась отогнать эти мысли, но её память снова и снова возвращалась к тому поцелую. Теперь она терялась в догадках: что он думает о ней? Изменилось ли что-то между ними? И куда приведёт их обоих эта хрупкая, почти запретная связь — в погибель или в спасение?       – «Жив ли он сейчас?..» — эта мысль вновь пронзила Эвтиду. И словно в ответ на её безмолвный вопрос, за окном скользнула тень. Лёгкая, стремительная, будто призрак, гонимый ветром. Девушка замерла, сердце стукнуло в висках. Тень мелькнула снова — уже у другого окна.       Ночной воздух, пробравшийся сквозь щели и трещины, словно нарочно играл с её нервами. Сквозняк шевельнул пламя свечи, и дрожащий свет заставил стены заскользить зыбкими тенями. Сон, разумеется, и не думал приходить. Эва приподнялась на постели, прижалась спиной к изголовью и натянула покрывало до самого подбородка, как будто тонкая ткань могла стать щитом от того ужаса, что бродил вокруг.       За дверью раздался слабый, едва уловимый стук. Настолько тихий, что, не слушай она каждый шорох и скрип, наверняка приняла бы за игру воображения. Но стук повторился. Второй раз — чуть менее уверенно. Мысль, мелькнувшая в голове, принесла ей каплю облегчения: «будь это Эпистат, он бы сорвал дверь с петель, не моргнув и глазом».       – А вдруг он проверяет?.. – прошептала она в пустоту, не решаясь сделать шаг к двери. Стук смолк. Но в ту же секунду в окне возник силуэт. Чёрная тень заслонила лунный свет, который соревновался со светом свечи, и Эву пронзил животный ужас, ток пробежал по телу, сжав грудь ледяной рукой. Но страх мгновенно растаял, когда на подоконник легли знакомые руки, и в отблесках свечи блеснули кольца на пальцах.       Она выдохнула, будто заново ожила. Торопливо подбежала к двери и распахнула её, впуская незваного гостя в дом, пока чужие глаза не успели заметить его. Это был он. Рэймсс. Её Рэйм. Рискуя жизнью, он всё же пришёл.       Эва не успела даже удивиться собственным действиям — бросилась к нему в объятия, прижимаясь изо всех сил. Черномаг, сперва опешив от резкости её движения, замер на миг, но тут же крепко обнял её в ответ. Исфет, какое же это было счастье — держать её живую, целую, невредимую! Может быть, виной тому адреналин и потрясения последних часов, а может, они оба наконец перестали обманывать себя. Внутренние границы начали рушиться, и стало ясно: не важно, что ждёт их завтра. Сегодня принадлежало только им.              Пора было поставить всё на свои места.       Первой отстранилась Эва. В её глазах плескался страх, а на ресницах дрожали слёзы. Они предательски блеснули в свете свечи, и Рэймсс, не колеблясь, поднял ладонь, мягко смахнув их с её щёк. Эвтида, никогда не позволявшая себе сломаться перед кем-то, сейчас стояла в самом уязвимом положении.              И он видел её такой лишь однажды — в день смерти Исмана. Осознание этого кольнуло сердце. Но вместе с тем что-то в глубине души зажглось тёплым огнём. Она плакала по нему. Переживала, ждала, боялась. Значит, он был для неё не пустым местом. Значит, он не одинок в этом мире.       – Всё хорошо, Эва… – только и смог выдавить он, потому что в горле встал ком из невысказанных слов. Рэймсс прижал её голову к своей груди, словно пытаясь заслонить от всего мира. Он думал, что всё будет проще: убедиться, что она жива, признаться в своих чувствах и — уйти. Убежать, чтобы защитить её. Но он понял, как глубоко ошибался. Как можно покинуть её сейчас, когда она дрожит в его объятиях?       Слова были лишними. И он, и она прекрасно понимали, что творится у них на сердце. Но именно это знание делало побег невыносимым.       – Как… как ты сюда попал? – дрожащим голосом выдохнула Эвтида. Она радовалась, что он рядом, что он живой, но от этой радости становилось ещё страшнее. Эпистат мог появиться в любой миг, и если обнаружит Рэймсса здесь…       – Не сейчас, – перебил её он, – всё спокойно. Я проверил. Тихо. Никого, – говорил он, скорее убеждая самого себя, чем её. Он знал: каждое мгновение в её доме оборачивалось смертельной опасностью. Но он не мог уйти, не сказав того, что рвалось наружу.       – Рэйм, послушай… – начала было Эва, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза, но он резко перебил.       – Эва, я должен бежать. Если охотники заметят моё отсутствие, они сразу поймут: в ибу был я, – его голос дрогнул, и от этого становилось ещё страшнее.       Она всё понимала. И бессилие, и опасность. И то, что, возможно, это их последняя встреча. Не успев обдумать, Эвтида вновь бросилась к нему, прижалась всем телом, и, прерывая поток страшных слов, потянулась к его губам. Поцелуй вышел слишком резким, слишком отчаянным — как шаг в пропасть.       И Рэймсс не смог устоять.              В ту же секунду разум утонул, уступив место жадному, пылающему чувству. Он отвечал ей, словно задыхался и только теперь нашёл воздух. Жадно, отчаянно, впитывал всю её нежность и отдавал взамен своё тепло, которое копил столько времени.       Амен всегда говорил, что чувствует тепло человеческих душ. У черномага она холодное. Но сейчас Эва была уверена: её пламя согревает их обоих. Пусть хоть на миг, пусть на одну ночь — но она может забыть, кто они такие, и просто раствориться в этом чувстве.       Когда воздуха стало катастрофически не хватать, Эва первой отстранилась, тяжело дыша.       – Исфет… это было… – Рэйм заговорил первым, и голос его прозвучал чуть хрипло, будто он только что вырвался из-под воды. Секунду он просто смаковал послевкусие её губ, а потом, не удержавшись, посмотрел на девушку так многозначительно, что Эва смутилась ещё сильнее. Её бросало то в жар, то в холод от того, что она только что натворила. И всё же, собрав остатки хладнокровия, она натянула на лицо маску роковой женщины, изогнула губы в соблазнительной улыбке. Вот только вышло не то: красное лицо, размазанный макияж и улыбка, похожая больше на растерянный оскал. Но именно это и пленило Рэймсса — её неумелая попытка казаться сильной сделала её в его глазах ещё более настоящей, уязвимой и… прекрасной.       Он больше не колебался. Стоило заметить её мимолётную рассеянность — и он, повторяя её порыв, наклонился и снова поцеловал её. На этот раз поцелуй вышел настойчивым, горячим, но в то же время бережным — он словно давал ей право остановить его. Но Эва не остановила. Наоборот — когда её губы чуть приоткрылись, приглашая, Рэймсс осмелел, углубил поцелуй. И в тот миг мир сузился до одного лишь вкуса её дыхания. Нектар, слаще любого вина. Боги, даже самый редкий, дорогой хек не мог сравниться с этой запретной сладостью.       Пальцы Эвы, дрожащие, но настойчивые, скользнули в его густую косу, застряли там, и ноготки осторожно прочертили кожу на затылке. От этого по телу Рэймсса пронеслась волна мурашек, и он шумно втянул воздух, как будто только что понял, что давно не дышал. Их губы снова оторвались друг от друга, оставив обоих на грани — дыхание сбивчивое, руки не хотят отпускать, а мысли начинают проясняться лишь для того, чтобы причинять боль.       Эва дрожала — то ли от страха, то ли от желания, то ли от понимания, что эта ночь может оказаться последней. Рэймсс, обычно острый и отстранённый, сейчас был мягким, почти беззащитным. Они оба не умели говорить о чувствах, их учили молчать, скрывать, прятать эмоции. Но между украденными поцелуями из них вырывались признания — обрывочные, неуклюжие, но настоящие.       Наконец он взял её ладони в свои и прижал к своей груди. Сердце под тонкой тканью билось так сильно, будто хотело вырваться наружу.       – Чувствуешь? – его голос сорвался на шёпот. – Это из-за тебя. Всегда из-за тебя. Собственное признание испугало его, и он поспешно отвёл взгляд, словно боялся, что она прочтёт слишком много в его глазах.       – Прекрати… – Эва запнулась, не в силах закончить колкость, которой хотела скрыть смущение. – Ты звучишь так… – но слова застряли в горле, уступив место бешеному биению её сердца.       Он снова поднял взгляд на неё, и Эва почувствовала, как щеки обожгло жаром. Его глаза будто пытались выучить её наизусть — каждую черту, каждую дрожащую эмоцию, мелькающую в её лице. Черномагам не снятся сны, но сейчас Рэймсс хотел одного: чтобы её образ навсегда отпечатался в его памяти, чтобы это мгновение согревало сердце даже тогда, когда надежда перестанет существовать.       Он осторожно поднял её на руки и, не разрывая зрительного контакта, перенёс к постели. Усадил её на край, а сам сел рядом. Кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя вновь встретиться взглядами. Потом взял её ладони в свои и большим пальцем ласково провёл по костяшкам.       – Ты дрожишь, – заметил он.       – От холода, – уклончиво ответила она, хотя знал он точно: этот вечер душный, воздух тяжёлый. Лгать было бессмысленно.       – Перед тем как я уйду… хочу сказать тебе кое-что. – Его голос стал непривычно мягким. – Прежде чем мы… сделаем что-то глупое.       Её дыхание перехватило, пальцы в его руках замерли. Он сжал их чуть крепче, будто боялся, что она исчезнет.       – Всё это время я думал, что защищаю лишь напарницу, – он сделал паузу, и сердце его колотилось в висках, – но понял: я защищаю тебя, потому что… не могу иначе.       Эва резко подняла на него глаза — глубокие, тревожно-зелёные.       – Это очень плохая шутка, – произнесла она, надевая маску невозмутимости. Но внутри что-то тёплое и вязкое уже расползалось по её груди. Он не лгал. Он чувствовал то же самое.       – Я не шучу, – отрезал он серьёзно.       Эва попыталась вырвать ладони, но Рэймсс не отпустил. Слишком поздно — за признанием пришёл страх.       – Ты же знаешь, чем это всё кончится! Мы…       – Знаю, – перебил он её. – И всё равно!       Её губы дрожали. Его же впервые за долгие месяцы охватило спокойствие: он сказал. Всё, чего боялся. Всё, что не укладывалось в его жизни черномага. Теперь это было произнесено, и отступать незачем.       Он притянул её к себе и обнял. Гладил по спине, прижимал к груди, будто хотел спрятать от всех бед. Эвтида слабо ударила его кулаком в грудь — жест бессильный, без злости.       – Дурак! Ты… ты!.. – её голос дрогнул, пальцы вцепились в его одежду. – Я тоже… всё это время я…       Он не дал ей договорить. Этого уже было достаточно. Мир сжался в точку, когда он снова нашёл её губы. Поцелуй вышел другим — настойчивым, уверенным, будто все внутренние стены рухнули в один миг. И пусть бы прямо сейчас ворвалась сотня охотников и прикончила его на месте — он всё равно умер бы счастливым, потому что последним увидел её. Эвтиду. Свою — смелую, упрямую, хрупкую.       Она обвила руками его шею, отвечая всё смелее. В её поцелуе не было страха — только решимость и жгучее желание. Когда её горячий язык коснулся его, Рэймсс едва сдержал стон. Они оба понимали: как прежде уже не будет. Страсть поглощала их, движения становились всё более откровенными, жадными. Его руки скользнули к её талии, затем к спине, и осторожно уложили её на мягкие покрывала.       Эва протянула руки к застёжке его накидки. Её действия были слишком однозначны, и Рэймсс, чувствуя, как теряет последние остатки самоконтроля, всё же остановился на секунду. Его ладонь легла ей на волосы, пальцы мягко скользнули по пряди.       – Ты уверена? – спросил он тихо, голосом почти сорванным. – Что хочешь этого. Со мной?       Она встретила его взгляд — ясный, осознанный. Потом медленно убрала руки и села.       – У меня раньше никого не было, – произнесла она спокойно, будто боялась, что он не поверит.       Рэймсс застыл. Его дыхание перехватило.       – В детстве… когда мамы дома не было… её мужчина... – слова застряли в ее горле, не дав договорить, но Реймсс все понял. – Что-то тогда спасло меня. Но страх… долго жил во мне. – Её плечи дрогнули. – Потом я справилась. Он давно мёртв. Я больше не боюсь, – сказала она твёрдо, больше для себя, чем для него.       Его пальцы осторожно скользнули по её щеке, задержались на румянце, словно старались успокоить дрожь её сердца одним прикосновением. Эва в ответ накрыла его ладонь своей, задержала её у лица и едва слышно, трепетно коснулась губами его кожи. В этот миг она была похожа на ласковую кошку, которая доверяет только одному человеку и находит в нём свой покой.       – Мы можем остановиться в любой момент, – его голос звучал мягко, почти шёпотом. Он словно оберегал её право на выбор, даже если для себя уже решил.       Она кивнула, но её глаза говорили больше, чем жест.       – Знаешь, – продолжил он, чуть наклонившись ближе, – у меня тоже никого не было. Черномаги редко вызывают интерес. Да и дальше поцелуев я никогда не заходил, – его взгляд стал серьёзным, почти суровым, когда он вновь встретился с её глазами. – Я бы не смог разделить с кем постель без чувств.       – Но нашлась какая-то дурочка, – слабо усмехнулась Эва, но в её глазах проступили слёзы, прозрачные и предательские.       – Нашлась, – так же серьёзно подтвердил он, будто этим словом закрепил клятву. И теперь им было нечего скрывать друг от друга. Словно они уже обменялись своими тайными именами и тем самым связали судьбы.       Смеяться больше не хотелось. Их губы снова встретились — медленно, вдумчиво, будто они пытались навеки запомнить этот вкус, это дыхание, этот миг. Два израненных сердца впервые за долгое время сложились в одно целое, будто только вместе могли биться по-настоящему.       Они мягко опустились на постель, спина Эвы коснулась прохладного льна, и ткань почти сразу согрелась от жара её тела. Его губы скользнули по ее щеке, задержались у уха и неторопливо спустились к шее. На коже остался поцелуй — лёгкий, как прикосновение ветра, но горячий, словно ожог.       – Ты не боишься? – спросил он вновь, давая ей возможность отступить, если что-то пойдёт не так. – Если захочешь остановиться или станет страшно…       – С тобой – нет, – уверенно ответила она, и в её взгляде на миг вспыхнул свет. – Только не спеши.       Он кивнул, и его ладонь вновь скользнула к её щеке.       – Я и не умею спешить в таком деле, – на губах появилась едва заметная улыбка, та, которая всегда разоружала её и лишала сил притворяться.       Его поцелуи потянулись ниже, но на пути оказалась ткань её калазириса. Она ведь даже не успела переодеться в лёгкий ночной наряд, когда в панике прыгнула в постель, делая вид, что спит. Его пальцы, осторожно двигаясь от талии вверх, коснулись края одежды, но её ладонь остановила его.       – Что-то не так? – спросил он тихо, и даже в том, как в нём нарастало желание, было больше готовности остановиться, чем настаивать.       – Нет… просто… я не знаю, что делать, – призналась она и крепко зажмурилась, словно боялась своей неловкости больше, чем близости.       Рэймсс мягко коснулся её волос, скользнул пальцами по пряди, успокаивая.       – Ничего не делай, – сказал он, и в голосе его звучала такая уверенность, что ей захотелось верить каждому слову. – Просто чувствуй. Всё остальное я возьму на себя.       Его пальцы осторожно заскользили по её боку, подтянули ткань вверх, и вскоре Эва осталась беззащитной перед ним, словно статуя из живой бронзы. Тёплый свет луны выхватывал плавные линии её тела, открывая Рэймссу её хрупкую, но полную скрытой силы красоту. Аккуратная, чуть смуглая грудь приподнялась от волнения, и он не мог отвести взгляда, будто впервые увидел чудо, которое ему даровано. Он жадно, но бережно рассматривал её, будто хотел навсегда запомнить каждую черту, каждую тень на коже. Она должна была чувствовать — она не объект страсти, а его любимая. Та, кого хочется защищать. Та, кого хочется любить до самой смерти.       – Обещаю, – его голос был твёрдым, как клятва, – тебе больше никто и никогда не причинит вреда.       В груди Рэймсса уже разгоралась готовность разорвать на части любого, кто осмелился бы даже косо взглянуть на неё.       Он не спешил. Каждое движение было выверено, каждое прикосновение давало ей время привыкнуть к новому, неизведанному. Эва, краснея, пыталась ускользнуть взглядом, спрятать смущение, но он склонился к ней и легко провёл щекой по её груди, как бы нарочно заставив её ощутить близость. Затем горячее дыхание коснулось её соска, и он укрыл его губами.       Неожиданный, слишком резкий для неё поток ощущений прорвался наружу сдавленным стоном. Эва испуганно прижала пальцы к губам, сама не ожидая от себя подобного, а Рэймсс, только усмехнувшись глазами, продолжил — словно именно этого и ждал.       Его губы и язык ласкали её, а ладонь скользнула ко второй груди. Он провёл по ней, и нежная кожа тут же покрылась россыпью мурашек. Лёгкое сжатие — и Эва снова застонала, уже не пытаясь остановить себя. Вздрогнув от волны новых ощущений, она обняла его голову и прижала к себе, а пальцы зарылись в его тяжёлую косу.       – Ты прекрасна, – прошептал он, отрываясь на миг, чтобы оставить цепочку лёгких поцелуев на её коже. Его ладони мягко очертили изгиб её талии, скользнули ниже, по юбке, и остановились на бёдрах. Скрытая под тканью женственность ощущалась даже сквозь одежду — тёплая, податливая, манящая.       Её тихий стон и безмолвное согласие стали ответом. Тогда он легко развязал узел на поясе, стянул юбку с её бёдер и отложил в сторону. Перед ним осталась она — в неполном белье, тонкая грань ещё хранила её невинность, но Рэймсс даже не пытался разрушить её. Для него важнее было наслаждаться её открывшейся красотой, её доверием.       Эва смутилась ещё больше, прикрыв лицо рукой, но тут же рассмеялась сдавленным смешком:       – Льстец…       – Самый честный, – ответил он, и его ладонь скользнула по её животу, остановившись чуть ниже рёбер.       Он поднялся на колени, давая себе пространство, и замер. Взгляд его жадно, но благоговейно скользил по её телу, фиксируя каждую деталь. Каждую родинку, каждый шрам, что остался напоминанием о её пути и её боли. Всё это лишь делало её ещё прекраснее в его глазах. Она была не только нежной и хрупкой — она была выстраданной, сильной, непоколебимой. И теперь — его.       Чувствуя новый порыв нежности, он вновь склоняется к ней, целует в лоб, затем в нос, задерживается на щеках и наконец касается её губ. После этого ложится рядом, подперев голову рукой, и просто смотрит — не торопясь, позволяя себе смаковать каждый миг.       Эва же, собравшись с духом, наконец срывает с его плеч накидку и отбрасывает её прочь. Пальцы дрожат, но она всё же решается на большее — тянется к завязкам его схенти.       – Уверена? – он спрашивает так, будто в любую секунду готов остановить её, если она захочет. Но глаза его заворожены.       – Да, – её голос звучит твёрдо, хотя щеки пылают, – хочу видеть тебя… всего.       Когда одежда спадает с его тела, перед ней раскрывается мужчина — сильный, подтянутый, с жёсткими линиями мускулов, с широкой грудью и руками, которые могут с лёгкостью удержать её, но сейчас прикасаются к ней осторожно, будто к чему-то хрупкому и бесценному. Его волосы, уже растрепанные, лежат на подушке тёмным облаком. Он даёт ей полную свободу — рассматривать, трогать, исследовать.       Эва, трепеща, проводит ладонями по его груди, по рукам, задерживается на животе, словно стараясь запомнить всё до последней детали. И вдруг осознаёт: рядом с ним она не боится. Он мог бы силой подчинить её себе, но не делает этого. И именно поэтому ей хочется довериться ему до конца.       Она ложится на него всем телом, кожа к коже, и дарит новый поцелуй — глубокий, полный желания. Рэйм отвечает сдержанно, но уверенно, и постепенно возвращает инициативу. Его ладони скользят по её спине, затем ниже — к бёдрам. Он осторожно освобождает её от последнего кусочка ткани, и его руки обхватывают её ягодицы. Хватка его оказывается чуть резкой, Эва тихо вздрагивает, но уже в следующее мгновение ощущение сменяется жаркой волной, прокатившейся по всему телу.       Поцелуй становится глубже, горячее, дыхание сбивается. Его пальцы находят путь ещё дальше, туда, где она уже не в силах скрыть своего желания. Она сама тянется навстречу, не в силах остановиться.       Рэймсс переворачивает её, нависает сверху, и Эва вдруг понимает, что вид его сверху — ещё более захватывающий, чем она могла представить. В каждом движении — сила, страсть и осторожность. Он целует её снова, небрежно, будто спеша, и устраивается между её ног.       Его ладонь касается её самого сокровенного места — сначала мягко, дразняще. Он находит чувствительный бугорок и медленно, кругами ласкает его, всматриваясь в выражение её лица. Девушка едва удерживается, хватаясь пальцами за покрывало, то закрывая глаза, то вновь открывая их и встречаясь с его взглядом.       Второй рукой он неосознанно касается себя, помогая себе немного, и Эва замечает это. Её невинный, почти любопытный взгляд, обращённый на него, заставляет его дыхание сбиться. Она впервые видела мужчину таким, и это завораживало её так же, как он — её.       Когда её тело наконец расслабляется, отдаваясь новым ощущениям, Рэйм осторожно вводит внутрь один палец. Эва резко подаётся навстречу, её голос срывается на тихий, жалобно-сладкий звук. Он чувствует, как она сжимается вокруг него, и его движения становятся чуть смелее, увереннее.       Девушка уже не стесняется — её стоны наполняют тишину комнаты. Она корчится под ним, вцепившись в простыню. Когда её дыхание становится особенно прерывистым, он осторожно выводит палец, медленно подносит его к губам и пробует её на вкус.       Эва с ужасом и восторгом одновременно смотрит на него — глаза расширены, дыхание сбито.       – Ты… так можно?.. – её шёпот дрожит.       Он лишь усмехается уголком губ, глядя на неё с такой нежностью, что все её сомнения растворяются.       Эва ощущала каждое движение его тела, каждое прикосновение, будто мир сузился только до них двоих. Его дыхание обжигало кожу, а ладони уверенно, но бережно скользили по ее бедрам, будто спрашивая разрешения. Он задержался, не торопясь, словно хотел запомнить каждую секунду, и девушка поймала его взгляд — тяжелый, полный желания, но в нем же читалось сдержанность. Казалось, сама тишина вокруг звенела в ожидании, и Эва впервые ясно поняла, что он не станет делать шаг дальше, пока она сама не пригласит его.       Разместившись между ее ног, Рэймсс не спешил войти. Он мягко свел ее бедра вместе и, сжав руками, вошел членом между ними, позволяя себе несколько дразнящих движений.              Его лицо было прекрасным в этот момент: полуприкрытые веки, сосредоточенный взгляд, под кожей перекатывались мышцы, когда он совершал медленные толчки вперед и назад. Эва, не удержавшись, опустила ладонь вниз — туда, где его член исчезал и вновь появлялся, — и почувствовала, как он горяч и тверд, как смазка покрывает их тела, заставляя кожу блестеть в свете.       В воздухе отчетливо пахло яблоком и жасмином. Ливий когда-то предупреждал её не тратить весь флакон сразу, но сейчас аромат окутывал так ярко, что казалось, он сам вплетался в происходящее. Для Рэймсса этот запах смешивался с её телом, с её присутствием, превращая каждое движение в воспоминание, которое будет преследовать его еще долго. Он втянул воздух глубоко, будто хотел запечатлеть аромат на своей памяти. Чувствуя, что оба уже готовы, он переместился ближе, устраиваясь между ее ног.              Кончиками пальцев он провел по внутренней стороне ее бедер, успокаивая, словно приглаживая, плавно начал входить в нее. Его движения стали осторожнее, почти медитативными, и когда он заметил, как ногти Эвы впились в его плечи, а тело напряглось, он остановился.       – Подожди, – хрипло прошептала она.       Каждый мускул внутри него кричал продолжать, ощутить её полностью, но он наклонился, прижался губами к её виску и едва слышно произнёс:       – Дыши. Мы никуда не спешим.       Его голос был хриплым, но уверенным. Он гладил её по плечам, по волосам, словно убаюкивал, пока она делала глубокий вдох и выдох. Постепенно напряжение ушло, бедра расслабились, и Эва, смущённо отведя глаза, прошептала:       – Да… просто это странно.       Он поцеловал её левое веко, потом правое, носом стирая влагу в уголках глаз.       – Не странно, – мягко ответил он. – Просто новое.       Она кивнула, и тогда он снова начал двигаться — медленно, микротолчками, постепенно проникая всё глубже. С каждым движением она привыкала к нему, и её тело всё меньше сопротивлялось, однако оставляло едва заметный дискомфорт. Эва прикрыла глаза, губы приоткрылись, выпуская беззвучный стон. Его движения становились увереннее, а их дыхание переплеталось, словно они жили одним ритмом.       – Если будет больно — скажи, – едва сдерживая себя, произнёс Рэймсс, начав совершать более размашистые толчки, словно постепенно ослабляя веревки, сдерживающие его желание.       Их тела сами подсказывали им путь: влажное тепло и скользкость помогали ему входить всё глубже, движения становились плавнее, увереннее. Боль притуплялась, превращаясь в особую остроту ощущений, которая делала каждое новое проникновение ярким и запоминающимся. Эва чувствовала, как её тело принимает его, и вместе с этим приходит новая, доселе неведомая сладость.       Он шептал ей что-то на ухо — слова поддержки, ласковые обещания, и каждое его слово ложилось мягким покрывалом на её страх. И когда движения стали ритмичнее, а её дыхание сбилось в короткие, дрожащие вздохи, она внезапно поняла, что больше не хочет сдерживаться.       – Не останавливайся! – выдохнула она, выгибаясь навстречу.       Её колени дрожали, пальцы судорожно сжимали ткань простыни. Мысли путались, всё сводилось только к ощущениям: горячее тело над ней, его ритм, его дыхание, его взгляд. Доверив себя ему полностью, забыв обо всём на свете, Эва впервые ощущала вкус настоящей близости — и в этой близости она была безмерно счастлива.       Он теряет ритм, когда Эва внезапно сжимается вокруг него, её мышцы дрожат, словно крылья пойманной птицы, бьющейся о ладони. Его дыхание сбивается, движения становятся неровными — он понимает, что она уже на грани, хотя они только начали.       – Я… не знала… что это… – её голос рвётся на обрывки фраз, теряется в стонах, растворяется в рывках бёдер. Пальцы впиваются в простыню так сильно, что ткань угрожающе трещит.       Волна наслаждения захлёстывает её, выгибает дугой, и Рэймсс ощущает каждую дрожь её тела, каждое судорожное сокращение внутри. Он прижимается лбом к её плечу, и то, что он видит и чувствует сейчас, оказывается сильнее любого зелья, любого хека или ибоги. Вид её эйфории, её потерянного в блаженстве лица ломает в нём последние преграды.       Его собственное наслаждение настигает резко, почти жестоко. Спазм внизу живота, жар под кожей, глухой стон, что вырывается сквозь стиснутые зубы. Он успевает в последний миг выйти из неё, прильнув губами к её плечу, оставляя там глубокий засос, и изливается на её живот, захлёбываясь от силы ощущения.       И развратнее, прекраснее вида он ещё не видел. Эвтида — строптивая, дерзкая, та самая девчонка, которая недавно смотрела в глаза эпистата с вызовом, сейчас лежала под ним обессиленная и растрепанная, и всё же бесконечно нежная, его. Самая живая, вкусная, настоящая. Его девушка.       Они лежали рядом, переплетённые, горячие от жара и близости, и всё ещё не до конца верящие в то, что произошло. Дыхание постепенно выравнивалось, и тишина казалась почти священной. Первой её нарушила Эвтида:       – Значит… так это бывает?       Рэймсс усмехнулся и провёл ладонью по её мокрому виску, заправляя прядь за ухо.       – Со мной — только лучше.       Она толкнула его в плечо, смеясь, и этот смех прозвенел для него дороже всех сокровищ Египта.       – Ты всё равно утром уйдёшь? – её вопрос вернул их обоих в суровую реальность.       – Да. Но не раньше первого крика ибиса.       Они оба знали, что до рассвета оставалось совсем немного. Эва улыбнулась вымученно, будто сама себе врать хотела. Но когда Рэймсс наклонился и коснулся её губ, в этом поцелуе не было прощания — лишь отсрочка.       Он отстранился и вложил в её ладонь амулет-скарабея с выгравированным именем. Камень был ещё тёплым от его кожи.       – Пока носишь это — я всегда найду дорогу назад.       Эвтида сжала его в кулаке так крепко, что ногти впились в ладонь. Она не сказала «не уходи» — знала, что он должен идти. Но потянула его за шнурок, притянула к себе и шепнула в самое ухо три слова, которые заставили его замереть:       – Я жду тебя.       Это были слова сильнее любого «люблю», заветнее признания. Теперь, где бы он ни оказался, у него было место, куда можно вернуться, где его примут. Где он будет не одинок.              В комнате сгущалась синяя дымка предрассветного часа. Рэймсс укрыл Эвтиду до подбородка, и она уснула, прижавшись щекой к его плечу. Впервые за долгие месяцы её лицо было свободно от тревоги. Он смотрел на неё, боясь пошевелиться, зная: чем дольше тянет, тем больнее будет уходить.       И, вверяя свою судьбу самому Шаи, он молча признал: одному только богу известно, встретятся ли они вновь.

***

      Тем временем Амен стоял в тени финиковой пальмы, сжимая рукоять кинжала так крепко, что костяшки побелели. Он видел, как Рэймсс прокрался сюда час назад. Видел, как на стене дрожали тени — две фигуры, сливающиеся в едином порыве. Теперь же осталась лишь одна неподвижная тень.       Мысли путались, сбивались на обрывки. Не верил он, что этот щенок рискует головой только ради ночи любви. Слишком много в Рэймссе тьмы. Слишком много секретов. Амен поклялся: утром проверит их обоих на следы магии в том ибу. Но пока — их тела, их тени, их дыхание… всё говорило об ином. Сегодня они оправдали своё бегство.       Кинжал медленно опустился. Пусть бегут. Пусть прячутся. Сегодня он не палач для влюблённых.       Когда первые лучи солнца коснулись порога, Амен уже растворился в переулках. Где-то вдалеке пронзительно вскрикнул ибис — птица Тота, словно напоминая: даже у судьбы бывают минуты милосердия. А возле дома Эвтиды ветер и песок бесшумно стирали все следы: две пары ног: одну исчезающие в глубине пустыни, и другую — ту, что останавливалась у пальмы и растворялась в лабиринте лагеря.