Моя худшая галлюцинация.

Чёрный асфальт блестел тонкой плёнкой свежего дождя. Казалось, будто город простужен — тёплое майское дыхание уличных вентиляторов поднимало из ливнёвок пар, и этот влажный туман вился по щиколотку, заползал в подворотни, забивался в бронхи. Людям приходилось идти быстрее, лишь бы не вдохнуть слишком глубоко. Так решила Эва — и тоже прибавила шаг. Она любила день, когда всё ещё можно исправить, когда ошибки не накапливаются осадком, а ложатся рыхлым снегом, который растает, если дать ему солнца. Но сегодня солнце не вышло. Тяжёлые облака распёрлись над окраинами, нависли над низкими серыми коробками, будто прижимая их к земле. На стенах домов сыро-зелёными пятнами взошла плесень: надписи «СДАМ КОМНАТУ», «БЫСТРЫЕ ДЕНЬГИ», «ЗДЕСЬ ЛЮБЯТ ВСЕХ» набухли, расплылись, будто гнилая бумага понимала собственную бесполезность и пыталась исчезнуть. Эва держала подмышкой тонкую папку — внутри лежала ровно одна бумажка: уведомление об увольнении. «Сокращение штата. Благодарим за вклад» — пару скупых строк, вписанных в шаблон подвальным шрифтом. Ей казалось, что лист гудит, как высоковольтный провод, — стоит прижать к груди, и он прожжёт сердце. С работы она вышла ровно в восемнадцать ноль-ноль, как и просили. Новая охранница, толстая девочка с безжизненным хвостом, выдала пропуск «последний раз» и участливо кивнула на автомат с кофе: «Возьмите бесплатно, положено на прощание». Эва поблагодарила, но, выйдя за стеклянные двери, поставила стакан на бордюр и так и оставила: сиропный запах сливок резал горло. От остановки до дома — двадцать минут пешком. Обычно это её тихое медитативное время: шаги отмеряют ритм, улицы меняют декорации, в наушниках играет что-то нейтральное. Сегодня пусто, как будто город поставил музыку на паузу. Автобусы шли, но без грохота; редкие прохожие переговаривались шёпотом, будто боялись потревожить спину тусклых небес. Эва попыталась поймать привычную мысль «всё наладится» — и не смогла. Работу ей искали знакомые — «секретарей везде хватает, но мы подумаем»; денег на три месяца хватит, если снять комнату. Но больше всего пугало не это. Пугала неуверенность: она вдруг почувствовала, что под ладонями у неё не грунт, а зыбкое болото, и каждый шаг может стать последним твёрдым в этой жизни. Она свернула в переулок, чтобы срезать путь. Улица была глухая, без витрин, только запертые ржавыми замками гаражи и один продуктовый ларёк, где старик-продавец слушал транзисторник. Радио трещало о каком-то ДТП. «Три человека погибли… водитель скрылся…» — старые новости, каждый день одни и те же. Именно здесь, у мусорного бака, Эва впервые заметила резкий химический запах — сладковатый, с металлической нотой. Она подумала о дешёвой краске или растворителе и ускорилась, но в горло уже вцепилась тошнота. Почувствовав дрожь, она села на ступени заброшенного подъезда, закрыла глаза. Сквозь веки пробивался красноватый свет — фонарь мерцал как сердце, с перебоями. Дождь начал моросить снова. Постепенно к тошноте добавилось лёгкое головокружение — обычное дело, если давно не ел. Вспомнила, что завтрак был позавчера, вчера — две чашки кофе, а сегодня она вообще забыла про еду. Когда Эва открыла глаза, на мокром бетоне напротив стоял пластиковый стаканчик. Тот самый, который она оставила у бизнес-центра, — с короной карамельной пены. «Глупости, совпадение», — решила она, но пальцы всё равно заледенели. Она встала, отступила назад и толкнула подъездную дверь. Та неожиданно поддалась, впустив запах затхлой пыли. Внутри было темнее, чем снаружи, но сухо. На стенах — облупленная морская синь, под ногами — куски штукатурки. Она притворила дверь, сделала шаг, потом ещё один. Стук каблуков отдавался в пустоте. В ушах заломило, будто давление упало. Она вспомнила детство — как пряталась в недостроенном клубе, когда родители ругались. Тогда она тоже слушала тишину, пытаясь понять, слышит ли кто-то её дыхание. Сейчас было то же чувство: будто кто-то стоит за спиной, но поворачиваться нельзя, иначе шорохи превращаются в шепот, шепот — в крик. Эва прислонилась к стене, расстегнула куртку и вдруг расхохоталась — сухо, надтреснуто. Звук ударился о потолок и осыпался на бетон. Смех перешёл в кашель. Она согнулась пополам, зажала рот ладонью, почувствовала вкус железа: капилляр лопнул на губе. Надо домой. Встать, пойти. В голове вспыхнуло: «Позвонить кому-нибудь». Но единственный номер, который хотелось набрать, принадлежал человеку, который больше не отвечал ей — с тех пор как два месяца назад она выбросила его таблетки в унитаз. «Ты не слушаешь, значит, не любишь». Он ушёл, хлопнув дверью. Она не любила. Но убирала шприцы из ящиков, пока он спал. И ненавидя его за запах сгоревшей фольги, ненавидела себя за то, что оставалась. «Со мной такого не случится», — твердила она, закрывая окна, чтоб соседи не чувствовали дыма. Тогда она думала, что знает границу. Сегодня увидела: границ нет. Есть только тонкая перемычка, и под ней зияет шахта. Если сорвёшься — падение бесконечно. Эва вышла обратно в переулок. Дождь закончился, отовсюду поднимался пар. Дышать стало легче, но от холодного воздуха кожа покалывала. Она сунула руки в карманы и нащупала там что-то гладкое. Вытащила — зип-пакет: маленький, прозрачный, внутри белый порошок. Сердце ухнуло. Она не знала, как он попал туда. Стаканчик? Переулок? Или всё это уже давно было? Мысли оборвались; расползлись, как мокрая бумага с объявлениями. Эва задохнулась, будто кто-то сжал горло изнутри. Шаги где-то за спиной. Она обернулась — пусто. Только туман, жёлтые фонари и тишина. Пакет дрожал в пальцах. «Выбрось», — сказала она шёпотом. Но рука не слушалась. Всё, что происходило в этот вечер, казалось сном — тяжёлым, вязким, где решение принимается не тобой. Она спрятала зип-пакет обратно в карман и пошла домой. Впереди горел единственный магазин круглосуточных товаров. Неоновая вывеска стыла ледяным светом: «АПТЕКА». Эва остановилась под табличкой, подняла голову, и слова расплылись радужным нимбом. Вдруг она поняла, как легко переступить грань. Достаточно открыть дверь. И шагнуть.

***

В комнате Эвы было почти темно: через тряпичный тюль просачивался выцветший оранжевый свет фонаря. Песок на подоконнике шуршал, когда ветер нёс мокрые листья. Она чувствовала, как под кожей ёрзают воспоминания — обрывки ночей, когда всё вокруг пело и дышало, когда потолок рассыпался в золотые искры, а руки спокойно расправляли складки реальности. На тумбочке лежал пакетик с белым порошком. Эва не помнила, как он туда попал: едва провела пальцем по карману, и рука упёрлась в плёнку. Всплеск знакомого недоверия — но не испуга. Ей казалось, что мир уже и так треснул на тысячу сколов, и этот маленький кусочек лишь позволял заглянуть внутрь трещины. Она села на край кровати и взяла зип-пакет в обе руки. В ушах застучали капли дождя по крыше, но звук был неравномерным — то звонче, то глухой бас. Эва надавила ногтём на пластик, и хруст пронзил полутёмную комнату. Затем одноруко открыла пакетик, на тыльную сторону ладони насыпала порошок и вгляделась в него тяжёлыми глазами, как в фарфоровую чашу. «Ты уже знаешь, как это будет», — прошептала она себе. Фразы из прошлого снова всплыли: «Не грузись», «Отпусти», «Ощути звук». Пальцы устроили всё по местам: сложили край листа ватки, осторожно провели по нему трубочкой. Первый вдох обжёг — почти больно, но не всерьёз. Эва едва не улыбнулась. Пыльца в носу расползлась горячим туманом, будто ветви дерева галлюцинаций пустили корни в её черепе. Сразу же звук за окном перестал быть просто звуком: дождь подмигнул эхом, соседи за стеной завели свой оркестр — чьи-то шаги превратились в гулкую дробь барабанщиков, чьи-то слова обернулись заскорузлыми трелями птиц с морозного ветра. Она опустилась на подушку и закрыла глаза. Внутри головы облетели цветные пузырьки: бирюзовая капля рассыпалась в пыль, тёплая охра затрещала по краям, а графитовые тени сплелись в архивариус­кий почерк. Эва ощутила, как её тело растворяется — в ребрах и суставах не осталось никаких костей, только жаркий поток крови, разглаживающий морщины сознания. В тишине послышался звук голоса, тихий, как дыхание спрятанного друга. Но слов не было — только ритм, похожий на стук сердца. Эва прислушалась и вдруг поняла: это её собственный биения стали музыкой, которую она сама же и дирижирует. Открыв глаза, она увидела, как стена напротив дышит: мелкие бугорки краски двигались волнами, как лунная поверхность, искусанная метеоритами. Она протянула руку и легко провела по ней — ощущение было не от стены, а от облака. Потом лицо в зеркале: отражение казалось чужим. В зеркале стояла девушка с огромными глазами, в которых вращались крошечные снежинки. Она подняла руку и увидела на ногте тёмное пятно: пуленепробиваемый рубец — как будто этот мир однажды её уже застрелил, и она выжила. Эва моргнула, и пятно исчезло. В голову вдались шепоты: «Смотри», «Слушай», «Дай мне звук». Она поёжилась, но не от страха — от предвкушения. Поддавшись, Эва вслушалась в треск динамика на старом магнитофоне, стоявшем на полке. Пластиковый корпус вибрировал так, будто в нём жил маленький сверчок. Она включила запись — без мелодии, только тишина, и тишина звенела звонче колокольчика. Звон зазвенел в ушах, запел в горле, пропитал лёгкие и ударил в солнечное сплетение. Эва вдохнула и ощутила, как весь мир стал одним огромным звуком, где каждая капля дождя и каждое движение мышц вступают в каденцию. Она встала, пошла к окну. Улица под фонарём превратилась в реку стекла, по которой текли рыжие огни машин. Каждый проезжающий блок света растягивался в неоновую кисть, оставляя на асфальте тонкий мазок. Эва потянулась к стеклу лицом, будто хочет стать краской. Выйдя на балкон, она закрыла глаза и протянула руки к небу. В темноте заплясал дождь: каждый капля пулей отражалась на ладонях, окликала друг друга, чтобы составить хоровод. Головокружение было приятным — не воротило, не клало: просто стерло грань между «я есть» и «меня нет». Время в таком состоянии текло очень медленно, как густой сироп стекающий по шероховатой поверхности. В тот момент, когда показалось, что она может улететь, раздался глухой хлопок — звук открывающейся входной двери. Балконное окно задрожало. Эва подпрыгнула, сердце дрогнуло: словно кто-то пытается вырезать её из этого потока звуков. Она открыла глаза и увидела свою комнату в прежних красках: тюль снова стала тканью, краска на стенах — обшарпанной, а дождь вернулся к роли простого дождя. Эва оперлась затылком о стекло и тяжко вздохнула. Пакетик с порошком снова лежал на тумбочке, холодный и неподвижный. Пальцы сами потянулись к нему — уже не из любопытства, а из какого-то инстинкта: словно это был единственный ключ к её собственной свободе. Она собралась с силами и шагнула внутрь комнаты. За спиной тихо захлопнулась дверь, и мир обратно вращался в своей орбите, оставив Эву на краю голодного равнодушия.

***

Пробуждение не было похоже на пробуждение. Оно пришло как медленный удар — не громкий, но такой, что от него звенело внутри черепа. Эва лежала на полу. Одна щека упиралась в холодный ламинат, а волосы слиплись от пота. Воздух казался затхлым, плотным, как будто она дышала в комнате, где никто не открывал окна много лет. Она села, с трудом оторвав руки от пола. Мышцы дрожали. В горле стоял вкус пыли и металла. Пальцы были испачканы — будто графит или сажа, но она не помнила, чтобы касалась чего-то. В животе пульсировало странное ощущение — как будто внутри что-то скручивалось в клубок, в котором жили насекомые. — Сколько… — прошептала она, но голос прозвучал чужим. Глухим. Вязким. Эва посмотрела на часы — и поняла, что стрелки идут в обратную сторону. Раз, два, три… назад. Секунды отматывались к нулю. Она моргнула. Циферблат снова стал обычным. Её затрясло. Пакетик с остатками порошка всё ещё лежал на полу, как будто наблюдал. Она не брала его в руки, но при этом не могла отвести взгляд. Он был слишком реальным. Слишком… здесь. Как будто он — единственное, что действительно существует в комнате. Остальное — декорации. Эва подошла к зеркалу. Думала: "Умоюсь. Приду в себя." Но отражение не слушалось. Оно задерживалось на долю секунды — улыбка появлялась, когда её лицо было уже серьёзным. И глаза… глаза не были её. Они были слишком черные. Без света. — У меня галлюцинации, — тихо произнесла она. Слова казались резиновыми. Воздух, которым она говорила, будто замедлялся, тянулся, ломался на куски. Из глубины квартиры донёсся звук — то ли шаг, то ли поскрипывание половиц. Эва замерла. Сердце забилось чаще. Она медленно прошла в коридор. Тень от шкафа на стене извивалась, как живое существо. Она остановилась, чувствуя, как по спине ползёт холод. — Никого нет, — сказала она себе. — Ты одна. Но мозг не верил. Он видел другое. В кухне стояла фигура. Высокая, с чёткими краями — будто вырезанная из картона. Без лица. Только белое пятно вместо головы, и руки по швам. Она не двигалась. Но Эва чувствовала, что она смотрит. Сквозь. Внутрь неё. — Это не реально, — сказала она, дрожащими губами. — Это наркотик. Это... Фигура исчезла. Просто миг — и ничего. Пустота. Эва упала на колени и закрыла лицо ладонями. Дыхание сбивалось, кожа вспотела. Она больше не знала, где заканчивается кошмар, а где начинается она сама. И тогда начались звуки. Сначала — слабое шипение. Как старый телевизор, потерявший сигнал. Потом — ритм. Барабаны. Стук. Как будто кто-то изнутри её черепа отбивал марш. Она зажала уши. Но звук оставался. Он не был снаружи. Он жил в ней. Он пульсировал в костях, шептал между позвонками. Бум. Бум. Бум. И с каждым ударом в её голове вспыхивали образы. — Куклы. — Вороньи глаза. — Комната, где стены дышат. — Голос: «Ты уже здесь». — Лицо без глаз. — Боль в зубах. — Лестница вниз, ведущая никуда. Эва вскрикнула, вцепилась ногтями в кожу на предплечьях. Ей хотелось вырвать из себя всё. Всё это. Но в глубине сознания… что-то улыбалось. Эва сидела, обняв колени, под кухонным столом. Там казалось безопаснее — низкий потолок из дерева, тепло под плафоном, приглушённый свет… как в детстве, когда она пряталась здесь, чтобы никто не нашёл. Но теперь её не искали. Теперь что-то другое уже нашло её. Глаза дёргались в орбитах. Пространство под столом было слишком узким, но в то же время бесконечным. Пол дрожал. Или это она? Эва прижала ладонь к полу. Он пульсировал. Дышал. — Тебя не должно здесь быть, — прошептал женский голос за её спиной. Она обернулась. Никого. Только кресло, в которое она точно не садилась, теперь повернуто в её сторону. Эва встала. Колени дрожали. Её потянуло к двери, ведущей в ванную. Там безопасно. Там есть зеркало. Но зеркало больше не отражало её лицо. Оно показывало: — Разбитую плитку, на которой кто-то царапал ногтями слово "СМОТРИ". — Силуэт мужчины с длинными руками, стоящего за ней… хотя, когда она оборачивалась — там пусто. — Себя… но с вырезанным ртом. Без глаз. Только чёрные провалы и хрип. Когда Эва повернулась к умывальнику, то увидела, что руки в порезах. Она не чувствовала боли. Только легкое покалывание, будто мурашки. Кровь не текла. Она ползла, как червь. Под кожей. И тут снова — шепот: — Ты не первая. — Но, может быть, последняя. Свет мигнул. Всё замерло. А затем — резко всё изменилось. Она стояла в абсолютно другом месте. Пол исчез. Под ногами — мокрый бетон. Стены — серые, исписанные граффити, знакомыми и в то же время чужими. С потолка капала вода. Было холодно. Гудели лампы. Это было… Метро? Но поездов не было. Только темнота в тоннеле. И чей-то силуэт вдалеке. Эва сделала шаг. Платформа расширялась, тянулась, как резина. Силуэт становился ближе, но при этом… не двигался. — Кто ты?! — крикнула она, голос дрожал. Эхо вернуло ей: — Кто ты… кто ты… ты… — Сломанная. Осколок. Пустая. Фигура наклонила голову. — Я знаю тебя, — прошептала она сама себе. Она не знала, откуда знает. Но знала. И тогда она увидела — лицо не было лицом. Это был кусок ткани, грязной, словно вымоченной в чём-то тёмном. А вместо глаз — пуговицы. Черные, с зашитой ниткой. Она закричала. Мир закрутился. Воздух исчез. Её рвало — но не от тела. Душу выворачивало. Всё двигалось, ломалось, таяло, и голос снова: — Уже чувствуешь, Эва? — Ты просыпаешься.

***

Она пришла в себя от звука капающей воды. Бум-бум-бум. Нет, это не вода. Это сердце. Стук в голове, как удар кувалды. Голова будто треснула надвое, и в разлом между лопастями мозга кто-то капал кислоту. Эва попыталась подняться. Мир качнулся, как корабль. Желудок скрутило в тугой узел. Она едва успела добраться до ванной, прежде чем её вырвало в раковину. Её тело дрожало. Ладони упёрлись в холодный фаянс. Она задыхалась. Ничего. Ничего не помню. Всё, что было — ощущение, будто кто-то прошёл по её разуму грязными ботинками. Но ни одного кадра, ни одного слова, только послевкусие паники. Тревога в костях. Она прижалась к стене и медленно соскользнула вниз. Села на пол, уткнулась лбом в колени. Кожа липкая от пота, язык будто из наждака. На полу тени — вытянутые, скользящие. Наверное, от дерева за окном. Наверное... И вдруг — мужской голос, хриплый, низкий, будто прошептал сквозь бетон: — Эва... Она застыла. Грудь не поднималась, будто воздух стал слишком густым для дыхания. Медленно повернулась, как будто кто-то стоял прямо за её спиной. Пусто. Туалет, зеркало. Треснувшая плитка. Никого. И тогда — касание. Лёгкое, как прикосновение сухого пальца. Скользнуло по её шее, словно ветер… слишком осознанный, чтобы быть сквозняком. Эва вздрогнула, резко обернулась обратно. Обняла себя за плечи, втянула голову, как будто это могло защитить. — Хватит, — прошептала она себе. — Хватит, это... это остатки, просто отходняк. Галлюцинации. Ничего нет. Но кожа горела в том месте, где её коснулись. Как ожог. Она подняла взгляд на зеркало. Там была она — настоящая. Губы тряслись, под глазами синяки. И вдруг мелькнуло: шрам. Тот самый, тонкий, по внутренней стороне бедра. Её взгляд зацепился за него в зеркале случайно. Старый, затянувшийся. Почти исчез. Почти. Прошлое, как и яды, не выходит до конца. Оно оседает в тканях, ждёт. Она отвела взгляд. Задохнулась от собственной мысли: *что-то опять не так*. Что-то… вернулось. — Ты не одна, — шепнул тот же голос. В каком смысле? Не одна в комнате? Это говорит тот, чье присутствие ощущала буквально секунды назад? Эва зажмурилась, уткнулась лбом в колени. И сидела так долго, пока снова не затихло всё.