Моя худшая галлюцинация.

Свет — резкий, как лезвие. Он раздирал веки изнутри, выжигая остатки сна. Эва моргнула, зажмурилась, но ничего не менялось. Всё казалось слишком громким: даже собственное дыхание било по барабанным перепонкам, как чей-то крик. В груди — пустота и тошнота. Её начало мутить ещё до того, как она окончательно осознала, где находится. Она дотянулась до края кровати — всё плыло. Её руки дрожали. Как будто тело принадлежало не ей. Как будто оно — нечто, что нужно просто тащить за собой. Она сползла на пол, босые ступни соприкоснулись с холодным ламинатом. Пальцы зацепили ковер, но даже это ощущение было каким-то «ненастоящим» — как будто касалась не ворса, а пыли в памяти. Добравшись до ванной, она едва успела наклониться — и её вывернуло. Резко, больно, будто изнутри вырывали не только содержимое желудка, но и воспоминания. Слёзы выступили сами собой — от усилий, от бессилия. Эва обняла себя за плечи, прижимаясь лбом к краю ванной. В голове звенело. Сколько времени прошло? Она не знала. Всё было будто смазано, как в фильме, который ставишь на перемотку, но он всё равно тормозит и застревает на каких-то моментах. Отрывки — куски образов, лиц, света. Никакого начала. Никакого конца. И ещё… Пакетик. Он всё ещё лежал у неё на тумбочке. Открытый. Но она не помнила, как он там оказался. Не помнила, откуда взялся. "Ты просто забыла. Ты же не в первый раз..." — пронеслось в голове, но внутри что-то сжалось. В этот раз всё было… иначе. Слишком. Она медленно села на пол, спиной прислонившись к холодной плитке. Пульс стучал в висках. Мир качался, будто волны обрушивались на её тело. Она закрыла глаза. И тогда — услышала это. — Эва… Тихо. Мужской голос, отдалённый, но всё равно отчётливо — имя было произнесено. Не придуманное, не случайное — именно её имя. Она резко обернулась. Пусто. Ни тени. Ни скрипа пола. Ни дыхания. Только слабый гул вентиляции и эхо собственных мыслей. Она осталась сидеть. Сердце пропустило удар. И вдруг — почти невесомое прикосновение к руке. Лёгкое, как сквозняк. Или пальцы. Холодные. Почти ледяные. Эва дёрнулась, повернула голову назад — никого. Быстро, машинально, вернула взгляд перед собой. «Галлюцинация». Конечно. Ей это кажется. Она пыталась убедить себя. Тонко и надтреснуто, будто хрупкое стекло на грани раскола. Она не поднималась. Сидела долго, прислушиваясь к себе. Что-то было не так. И не только в теле. А в ощущении... Дежавю? Как будто это уже происходило с ней когда-то, но когда...? Этот день она проживает впервые... Или все же нет? Тишина давила. И посреди этой тишины — странное, зыбкое ощущение, что за ней наблюдают. Не снаружи. Нет. Изнутри. С той стороны, куда не достаёт зеркало. Руки задрожали. Она сжала их в кулаки, провела ногтями по ладоням. В голову пришла картинка, где она точно также проводит по ладони ногтями, как точно также натыкается на уже заросшие шрамы. Она ненавидела себя за то, что когда-то не справилась. Но ещё больше — за то, что сейчас не понимала, как удержаться. Пока Эва сидела, полуобмякшая, голова запрокинута к стене, взгляд затуманен, в зеркале что-то шевельнулось. Она не смотрела туда. Было страшно. Страшно не от того, что она увидит кого-то, а от того, что видит это только она. Но, возможно, если бы глянула — увидела бы, как в отражении за её спиной на миг дрогнула тень, а потом исчезла. Беззвучно. Эва долго не вставала с пола. Плитка под ней оставалась ледяной, а кожа словно не ощущала больше температуры. Пульс утих, но осталась в теле какая-то дрожь — невидимая, глубокая, как отголосок чего-то уже случившегося, но не осознанного. Она всё ещё чувствовала это… прикосновение к руке. Мнимое или нет — разницы уже не было. Ощущение врезалось в сознание. Оно жило там, будто кто-то оставил свою тень в её памяти. Она заставила себя встать, умылась, посмотрела в зеркало. Глаза казались чужими. Лицо — уставшим, но не от бессонницы, а от чего-то иного, будто она несколько жизней подряд бежала сквозь страх. В тот вечер она не ела. Пыталась почитать, но буквы уплывали. Музыка раздражала. Телефон — чужой предмет. Эва сидела на диване, завернувшись в плед, и чувствовала, как в квартире пусто. Слишком пусто. И слишком тихо. Кажется, в какой-то момент она провалилась в сон — не заметив, как. Тело наконец выдало счёт за последние сутки, и разум отключился. Ни снов. Ни мыслей. До определённого момента. Сначала пришёл холод. Нестерпимый, проникающий под кожу, как ледяная вода, заполнившая лёгкие. Потом — неприятное давление. В горле, в груди. Казалось, будто что-то мешает вдохнуть. Она попыталась повернуться, пошевелиться — не смогла. Тело не слушалось. Паника накатила резко, волной. Резкий укол дискомфорта в шею. Она проснулась. Глаза распахнулись. Комната утопала в сумраке. Только слабый свет уличного фонаря за окном освещал часть стены. Но то, что увидела Эва, было не сном. Над ней склонилась фигура. Тёмная, размытая, будто вырезанная из тени. Он — потому что другого слова для него не существовало — держал её за горло. Не сильно. Но достаточно, чтобы лишить воздуха. Его лицо было скрыто — она видела глаза, но слабо, из-за больших ярко-оранджевых линз, напоминающие очки, также тонкую, искривлённую линию, будто... улыбку. Он смотрел ей прямо в глаза. Она хотела закричать, но голос пропал. Только сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, грудная клетка вот-вот треснет. И тогда — он улыбнулся шире. Как будто ждал, когда она проснётся. Как будто удовольствие приносил сам факт её испуга. На долю секунды — абсолютная тишина. А потом он исчез. Не растворился. Не испарился. Просто — не было. Ни давления. Ни тени. Ни дыхания рядом. Только она, лежащая на диване, с красной полоской на шее и глазами, расширенными от ужаса. Эва вскочила. Загорелся свет. Она смотрела по сторонам, хватала ртом воздух, искала хоть что-то, что бы доказало — это реально. Но комната была пуста. Абсолютно. И всё же... Шея болела. Она подошла к зеркалу. Повернулась. Следы — еле заметные, но были. Будто кто-то держал её. Остались тонкие, красноватые линии от пальцев. Никакой галлюцинации тактильно не оставить. Она смотрела в своё отражение. И больше не была уверена, что в квартире одна. Сзади, где-то в глубине комнаты, в темноте, снова мелькнула тень. Но теперь она не повернулась. Эва больше не хотела знать.