All for the sake of twilight

Тишина в гостиной была тёплой и тягучей, как мёд. Натаниэль сидел в кресле, утонув в его мягких недрах, и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает сведённые мышцы. За окном догорал закат — последние лучи солнца окрашивали небо в густой сиреневый цвет, обещая ночь, полную звёзд и покоя. Эндрю сидел на полу у его ног, прижимаясь спиной к его голеням. Тяжёлая, надёжная тяжесть. Нат запустил пальцы в его светлые волосы — мягкие, шелковистые, пахнущие табаком и чем-то неуловимо своим. Эндрю не двигался, не говорил, просто был. Присутствовал. Якорем. На экране телевизора мелькали кадры какого-то старого фильма — Элисон выбрала, и никто не спорил. Аарон, замотанный в одеяло, лениво пинал Кевина ногой за каждую глупость героев. Дэй пил водку и гладил его по щиколотке, успокаивая механически, на автомате. Рене свернулась калачиком на диване, её стеклянные глаза были полуприкрыты, пакетик с кровью опустел и валялся где-то на полу.

Всё было правильно. Всё было хорошо.

Нат прикрыл глаза, вдыхая запах дома — смесь кофе, крови, ванили от свечей, которые зажгла Би, и того особенного, ни с чем не сравнимого аромата, который всегда сопровождал Эндрю. Лисьего аромата. Семейного. Он почти задремал, когда вибрация телефона резанула по тишине. Звук шёл сверху, из его комнаты. Тихий, настойчивый, он пульсировал где-то на втором этаже, и Нат даже не шелохнулся — уши не ловили, сознание было слишком расслабленным.

Но вампиры услышали.

Элисон дёрнула головой в сторону лестницы. Кевин замер, его пальцы на ноге Аарона остановились. Рене открыла глаза — в них мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

И Эндрю толкнул его в бедро.

Коротко. Требовательно.

Нат моргнул, выныривая из дрёмы. Посмотрел вниз. Эндрю смотрел на него снизу вверх — тёмные глаза, спокойное лицо, но в самой глубине мелькнул вопрос. — Телефон, — одними губами сказал Миньярд. Нат кивнул, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. Глупо. Просто звонок. Просто телефон. Мама, скорее всего, хочет узнать, как дела. Она всегда звонила вечером, проверяла, всё ли хорошо. Он наклонился, взял лицо Эндрю в ладони. Кожа была прохладной, гладкой, родной. Он запрокинул его голову чуть выше и поцеловал в лоб — медленно, смакуя секунду. Эндрю не шелохнулся. Только прикрыл глаза на мгновение, позволяя. — Я сейчас, — шепнул Нат, поднимаясь. Он пошёл наверх один. Лестница скрипела под ногами привычно, уютно. Нат поднялся на второй этаж, свернул в свою комнату, нашёл телефон на тумбочке.

Одно сообщение от мамы.

«Ниэль, приезжай домой. Пожалуйста. Срочно».

Сердце пропустило удар.

Он смотрел на экран и не мог пошевелиться. Буквы плыли перед глазами. «Приезжай домой». «Срочно». «Пожалуйста».

Что-то было не так.

Он перечитал сообщение три раза. Четыре. Пять. Слова не менялись, но с каждым прочтением они звучали всё более чужеродно. Мама не писала так. Мама всегда звонила. Мама не просила приехать срочно без объяснений. Мама...

Он нажал вызов.

Гудки. Длинные, тягучие, один за другим. Тишина в трубке давила на уши, заполняла голову ватой. Нат считал. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Никто не брал.

Он сбросил и набрал снова.

Гудки. Снова. И снова. И снова.

С каждым разом сердце билось быстрее, кровь стучала в висках, во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он сжимал телефон так, что пластик жалобно скрипел.

Мам, возьми трубку. Пожалуйста. Возьми.

Но она не брала. Нат опустился на край кровати, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Шрамы на лице — те, что он так тщательно скрывал от неё, те, что ещё не зажили до конца — вдруг запульсировали, заныли, загорелись огнём. Он машинально поднёс руку к щеке, провёл пальцами по неровной коже.

Она не знает. Она не видела. Она не может...

Но почему тогда внутри разрастается этот ледяной, липкий ужас, который не имеет отношения к шрамам? Почему каждое слово в сообщении читается как угроза, хотя написано мамой? Почему тишина в трубке кажется бездонной, готовой поглотить его целиком?

Нат написал ответ.

«Мам, что случилось? Я перезваниваю. Возьми трубку».

Отправил. Смотрел на экран.

Ничего.

Тишина в комнате стала оглушительной. Он слышал, как стучит его сердце. Как тикают часы внизу. Как Аарон снова пинает Кевина. Как Эндрю делает вдох.

Нормальные звуки. Живые звуки.

А в трубке была только пустота.

Нат сжался, обхватив себя руками. Ему было холодно. Холодно так, будто он сидел не в тёплой комнате дома Ваймака, а где-то в поле, под ледяным дождём, без одежды, без защиты.

Шрамы горели. Мысли метались.

Она знает? Что она знает? Кто с ней? Где она?

Он посмотрел на дверь. Там, внизу, были Лисы. Эндрю. Рене. Все те, кто мог бы помочь, защитить, объяснить.

Но Нат не мог позвать.

Потому что страх, который разрастался внутри, был нерациональным. Глупым. Стыдным. Бояться матери? Которая любит его, которая сбежала с ним от отца, которая жертвовала всем ради него?

И всё же.

И всё же.

Он посмотрел на телефон. На экран, который так и не засветился новым сообщением. И чувствовал, как реальность начинает двоиться, дрожать, расползаться по швам. Телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол. Нат не заметил. Не почувствовал. Он сидел на краю кровати, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку на стене — белую, пустую, безликую. Но видел он не стену.

Он видел маму.

Её лицо. Её улыбку. Её руки, которые так долго не могли расслабиться, а в последние месяцы наконец-то перестали дрожать. Он видел, как она провожает его утром, как машет из окна, как говорит «я люблю тебя» каждый вечер перед сном.

А потом картинка сменилась.

Другая мама. С тёмными глазами. С застывшим лицом. С голосом, который звучал в его голове чужими интонациями, хотя слова были её.

«Приезжай домой. Срочно».

Почему она не берёт трубку?

Где она?

Что случилось?

Мысли неслись в голове табуном обезумевших лошадей, топча друг друга, сбиваясь в кровавое месиво. Он пытался ухватиться за одну, остановить, рассмотреть, но они ускользали, оставляя после себя только нарастающую, заполняющую всё нутро волну ужаса.

Дышать стало трудно.

Воздух входил в лёгкие короткими, рваными глотками, застревал где-то в горле, не желал опускаться ниже. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох вырывался наружу дрожащим, сиплым звуком. Нат вцепился пальцами в собственные предплечья, сжимая их так сильно, что ногти, наверное, оставляли следы. Но боли не было. Вообще ничего не было — только этот разрастающийся, поглощающий всё вокруг холод. Он раскачивался. Мелко, почти незаметно. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Механическое движение, которое должно было успокоить, но не успокаивало. Перед глазами плыли круги. Темнота наступала с периферии, сужая обзор до тоннеля. В конце этого тоннеля была дверь. И телефон на полу. И больше ничего.

Шрамы на лице горели огнём.

Каждый нерв, каждый миллиметр повреждённой кожи пульсировал в унисон с бешеным стуком сердца. Нат чувствовал их так остро, будто они были открытыми ранами, будто кто-то водил по ним лезвием, снова и снова, снова и снова.

Она увидит.

Она узнает.

Она испугается.

Она...

Что-то тёплое коснулось его колена.

Нат дёрнулся, вскинул голову — и встретился взглядом с Эндрю. Тот стоял на коленях прямо перед ним. На полу. Смотрел снизу вверх своими тёмными, непроницаемыми глазами, в которых не было ни жалости, ни паники. Только спокойное, сосредоточенное внимание. Когда он вошёл? Как долго здесь стоял? Нат не знал. Не помнил. Время распалось на осколки. — Нат, — голос Эндрю был низким, ровным, как гудение проводов. — Смотри на меня. Нат смотрел. Не мог оторваться. В этих глазах было что-то, за что можно было уцепиться в этом тонущем мире. — Дыши, — сказал Эндрю. Не попросил. Не предложил. Приказал. Рука на его колене сжалась чуть сильнее. Тяжёлая, тёплая ладонь — якорь, брошенный в штормовое море. — Со мной, — добавил Эндрю. — Вдох. Выдох. Смотри на меня и дыши. Нат попытался. Вдох — короткий, судорожный. Выдох — дрожащий, сломанный. — Ещё, — спокойно сказал Эндрю. Его лицо было невозмутимым, как у статуи. Только бровь чуть приподнята — не насмешка, а контроль. Проверка. Вдох. Выдох. Эндрю кивнул — едва заметно. — Хорошо. Ещё. Он не убирал руку. Не отводил взгляд. Просто сидел напротив, на коленях, на холодном полу, и дышал вместе с ним — медленно, размеренно, заражая своим ритмом. Нат смотрел в эти глаза и постепенно — мучительно медленно — чувствовал, как тиски на грудной клетке начинают ослабевать. Как воздух наконец находит путь в лёгкие. Как сердце перестаёт выпрыгивать из груди. Он всё ещё дрожал. Всё ещё чувствовал, как горят шрамы, как холод пробирает до костей. Но рядом был Эндрю. Был здесь. Смотрел на него так, будто ничего важнее в мире не существовало. — Я... — голос сорвался, превратился в хрип. — Молчи, — оборвал Эндрю. Не грубо. Твёрдо. Он поднялся с колен одним плавным движением и сел на кровать рядом с Натом. Вплотную. Плечо к плечу, бедро к бедру. Его рука переместилась с колена на затылок — тяжёлая, надёжная ладонь, пальцы в волосах. — Давай сюда, — сказал он, и это прозвучало как разрешение. Нат не понял. Или понял, но не мог пошевелиться. Эндрю вздохнул — терпеливо, устало — и сам притянул его ближе, укладывая головой себе на плечо. Другой рукой обхватил за талию, прижимая к себе. — Закрой глаза, — голос звучал прямо над ухом, вибрацией проходил сквозь кожу. — И дыши. Просто дыши. Нат закрыл. Запах Эндрю заполнил лёгкие — табак, чистое бельё, металл и что-то тёплое, родное, что невозможно было описать словами. Твёрдое плечо под щекой. Рука на затылке, перебирающая волосы. Ритмичное, спокойное дыхание где-то рядом. Никаких вопросов. Никаких «что случилось». Никаких требований объяснить эту глупую, иррациональную панику. Просто присутствие. Просто тепло. Просто Эндрю. Нат не знал, сколько они так просидели. Минуту. Час. Вечность. Время снова перестало существовать, но теперь — по-другому. Оно растворилось в этом молчаливом контакте, в этой странной, ни на что не похожей близости. Когда дрожь наконец прекратилась и дыхание выровнялось, Нат почувствовал, как пальцы Эндрю на его затылке сжались чуть сильнее. Коротко. Вопросительно. — В порядке? — тихо спросил он. Нат подумал. Нет, не в порядке. Совсем не в порядке. Мама не отвечает. Что-то случилось. Он должен ехать. Должен узнать. Но впервые за этот бесконечный вечер он мог думать об этом без того, чтобы паника снова не захлестнула его с головой. — Нет, — честно ответил он, голос всё ещё хрипел. — Но лучше. Эндрю кивнул — Нат почувствовал это движение щекой. — Расскажешь? — спросил он. Это было не требование. Просто вопрос, на который можно было ответить «нет». Нат прижался плотнее, зарываясь носом в его шею. — Потом, — выдохнул он. — Хорошо, — сказал Эндрю. И добавил то, от чего внутри что-то перевернулось: — Я здесь. Не уйду. Не брошу. Не дам утонуть. Нат закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть слабым. Быть напуганным. Быть собой. Рядом с ним был человек, которому не нужно было объяснять. Который просто был рядом. Который вытаскивал его из тьмы, даже не спрашивая, как он туда попал. В тишине комнаты, нарушаемой только их дыханием, Нат поднял голову с плеча Эндрю. Встретился взглядом с тёмными глазами — и увидел в них то, что всегда помогало не жалость, не тревогу, а просто присутствие. Эндрю был здесь. Полностью. Без остатка. Нат потянулся к нему сам. Медленно, давая возможность отстраниться, если Эндрю не захочет. Но Эндрю не отстранился. Он только чуть склонил голову навстречу, и их губы встретились. Поцелуй был мягким. Почти невесомым. Эндрю не требовал, не настаивал — просто касался, водил губами по губам Ната, собирая с них остатки страха и соли. Его рука на затылке всё так же перебирала волосы — ритмично, успокаивающе. Нат выдохнул в этот поцелуй, позволяя себе раствориться. Раствориться в тепле, в близости, в том, как Эндрю целовал его — будто у них была вечность и никуда не нужно было спешить. Язык скользнул по нижней губе — вопрос. Нат приоткрыл рот, впуская, принимая. Поцелуй углубился, но не стал требовательнее. Он был как тёплая вода, в которую погружаешься с головой, — убаюкивающий, всепоглощающий, спасительный. Нат чувствовал вкус Эндрю — табак, мята, что-то горьковатое и родное. Чувствовал его пальцы на своей шее, его дыхание, его присутствие. И постепенно — мучительно медленно — последние остатки паники отпускали. Они отстранились одновременно. Эндрю смотрел на него в упор, и в его глазах плескалась тёплая темнота. — Лучше? — спросил он, и голос его был низким, чуть хриплым. Нат кивнул. Потом всё-таки заставил себя сказать то, что нужно было сказать с самого начала. — Мне нужно домой. К маме. Она написала... просила приехать. Срочно. Она не берёт трубку. Слова вылетали рваными клочками, но Эндрю слушал внимательно, не перебивая. Когда Нат замолчал, он кивнул — коротко, по-своему. — Поедешь завтра утром, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Но... — Сейчас ночь, — перебил Эндрю. — Ты в хлам разбит. За руль нельзя. Я с тобой поеду, но утром. Нат хотел возразить. Хотел сказать, что мама ждёт, что нужно срочно, что он не может ждать до утра, когда там, возможно... Но Эндрю смотрел на него своим особым взглядом — твёрдым, спокойным, нерушимым. И Нат понимал, что спорить бесполезно. И, если честно, сил у него не было. Совсем. — Хорошо, — выдохнул он, сдаваясь. Эндрю чуть заметно кивнул, принимая капитуляцию. Он встал с кровати, потянув Ната за собой. — Идём. — Куда? — Вниз. Би заварит тебе свой зелёный чай. Потом спать. Завтра разберёмся. Он сказал это так, будто всё действительно было просто. Будто не было этой ледяной паники, этого сообщения, этой звенящей тишины в трубке. Будто было только сейчас — и завтра, в которое можно верить. Нат позволил увести себя вниз. Рука Эндрю лежала на его пояснице — тяжёлая, надёжная. И в этом прикосновении было обещание. Обещание, что, что бы ни ждало их завтра, он не будет один. Они спустились вниз по лестнице, и Нат поймал себя на том, что считает ступеньки. Семь. Восемь. Девять. Глупое, механическое действие, которое помогало удерживаться в реальности. Эндрю не убрал руку с его поясницы. Вёл, как ведут над пропастью — осторожно, но не давая выбора. На кухне горел тёплый, приглушённый свет. Лампы под потолком отливали янтарём, длинные тени от стульев ложились на пол причудливыми узорами. Пахло мятой, свежей выпечкой и чем-то ещё — уютом, домом, безопасностью. Эбби сидела за большим деревянным столом, поджав под себя ноги. Перед ней стояла кружка с чаем — над поверхностью поднимался лёгкий пар — и тарелка с печеньем. Она откусила кусочек, запила чаем и замерла, глядя куда-то в окно, за которым давно уже ничего не было видно, кроме собственного отражения. Рядом с ней, на соседнем стуле, сидела Би. Её поза была прямой, почти статуарной — вампирская привычка, от которой сложно избавиться даже дома. В руках она держала высокий стакан с тёмно-красной жидкостью. Кровь. Попивала мелкими глотками, поглядывая на Эбби с той особенной, тихой нежностью. Ваймак стоял у холодильника. Он был босиком, в простой футболке и домашних штанах — непривычно расслабленный для человека, который всегда казался Нату воплощением контроля. Одной рукой он придерживал дверцу холодильника, второй шарил по полкам, переставляя какие-то банки и контейнеры. — Дэвид, — позвала Эбби, не оборачиваясь, — если ты ищешь тот соус, я переставила его на верхнюю полку. Ваймак замер. Посмотрел наверх. Потом на Эбби. — Я ищу не соус. — А что? — Понятия не имею. Но что-то точно ищу. Эбби фыркнула в кружку. Би едва заметно улыбнулась — уголками губ, одними глазами. В этот момент Эндрю и Нат вошли в кухню. Все трое повернулись одновременно. Вампирская реакция — быстрая, синхронная. Даже Ваймак, хоть и был занят холодильником, почувствовал их появление раньше, чем увидел. — О, — Эбби первой нарушила тишину, и её голос был мягким, тёплым. — Вы не спите? Нат почувствовал, как рука Эндрю на его пояснице чуть сжалась — короткое, почти незаметное движение. Поддержка. Напоминание. — Чаю хотите? — спросила Би, ставя стакан с кровью на стол. Она уже поднималась, готовая услужить, помочь, сделать. Её вампирская скорость чувствовалась даже в этом простом жесте — плавность, с которой обычные люди не двигаются. — Ему, — ответил Эндрю, кивнув на Ната. — Зелёный. С мятой. Би посмотрела на Ната. Внимательно. Слишком внимательно. Он знал этот взгляд. Би чувствовала эмоции — каждый оттенок, каждую тень. И сейчас она явно считывала с него то, что он предпочёл бы скрыть. Но она ничего не сказала. Только кивнула и бесшумно скользнула к шкафчикам с чаем. — Садитесь, — Эбби указала на стулья напротив себя. — Дэвид, хватит там копаться, налей мальчикам чаю. Ваймак вынырнул из холодильника с видом человека, который так ничего и не нашёл, но уже смирился с этим. Закрыл дверцу, подошёл к столу, взял пустую кружку. Ваймак кивнул и принялся заваривать чай. Движения у него были точные, экономные — привычка делать всё быстро и качественно. Пока закипал чайник, он достал из шкафа мятные листья, бросил их в заварник, залил водой, накрыл крышечкой. — Подождёшь пару минут, — сказал он, ставя кружку перед Натом. — Настоится. Нат кивнул, чувствуя, как от этого простого, будничного ритуала внутри разливается что-то тёплое. Чай. Мята. Забота, обернутая в обыденность. Би вернулась на своё место, снова взяла стакан с кровью. Эбби протянула Нату тарелку с печеньем. — Ешь, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — У тебя вид, будто ты месяц не ел. Нат посмотрел на печенье. Обычное, песочное, с шоколадной крошкой. Домашнее. Откусил кусочек. Вкус рассыпался на языке сладостью и теплом. Эндрю сел рядом, придвинув стул вплотную. Его колено касалось колена Ната. Тоже якорь. Тоже поддержка. Ваймак облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. Смотрел на них — не пристально, но внимательно. — Что-то случилось? — спросил он спокойно, без давления. Эндрю посмотрел на Ната. Вопрос — хочешь ответить или я? Нат отрицательно качнул головой. — Завтра, — ответил Эндрю за них обоих. — Сейчас ему просто нужно поесть и выспаться. Ваймак кивнул. Не стал допытываться. Уважение к границам — редкое качество для человека, привыкшего всё контролировать, но он им обладал. — Чай готов, — сказал он вместо этого, пододвигая кружку ближе к Нату. Нат обхватил её ладонями. Тепло проникало сквозь керамику, разливалось по пальцам, поднималось выше. Он сделал глоток. Мята, зелёный чай, чуть меда — идеальное сочетание. — Спасибо, — выдохнул он, глядя в кружку. — Не за что, — ответила Эбби, улыбнувшись. Би молча кивнула. Ваймак просто смотрел — спокойно, принимающе. Эндрю положил руку ему на колено под столом.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

Солнце только начинало подниматься над горизонтом, когда они выехали. Нат сидел на пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в собственные колени так, что костяшки побелели. За окном проплывали знакомые пейзажи — деревья, редкие дома, бесконечная лента асфальта, — но он ничего не видел. Перед глазами стояло только одно: сообщение матери. Её молчание. Её слова, которые никак не выходили из головы.

«Приезжай домой. Срочно».

Эндрю молчал за рулём. Его профиль был спокойным, почти расслабленным, но Нат знал его достаточно хорошо, чтобы видеть напряжение в том, как пальцы сжимали руль, как взгляд то и дело скользил по зеркалам, контролируя дорогу со всех сторон. Иногда он бросал короткие взгляды на Ната. Не спрашивал. Не торопил. Просто проверял, что тот всё ещё здесь, всё ещё дышит. Нат не дышал. Ему казалось, что лёгкие сжались до размеров двух горошин, и каждый вдох приходилось выцарапывать.

Дорога тянулась бесконечно.

Поворот. Ещё один. Знакомые улицы Форкса, пустые в этот ранний час. Дома, заборы, деревья. Всё как всегда. Всё обычно. Но внутри Ната всё кричало, что обычности больше не будет.

Они подъехали к дому.

Свет не горел. Окна были тёмными, будто внутри никого не было. Только слабое мерцание из гостиной — телевизор, оставленный включённым. Нат вышел из машины, даже не захлопнув дверцу. Воздух утра был свежим, влажным, пах травой и тишиной. Но Нат чувствовал только пустоту. Холодную, звенящую пустоту, которая разливалась от дома во все стороны. Он пошёл к крыльцу. Ноги двигались сами, на автомате. Эндрю нагнал его в два шага. Молча взял за запястье — не больно, но крепко. Напоминание. Я здесь. Я с тобой. Нат кивнул, даже не глядя на него. Открыл дверь. Внутри было темно. Только из гостиной, из-за угла, лился тусклый, мерцающий свет — телевизор работал без звука. По стенам плясали тени, создавая причудливые, пугающие узоры. — Мам? — голос Ната сорвался, прозвучал слишком громко в этой тишине. Ответа не было. Только бормотание телевизора. Только тишина, которая давила на уши, заползала под кожу, холодила изнутри. Нат пошёл на свет. Каждый шаг давался с трудом. Ноги будто налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он чувствовал, как Эндрю идёт следом — тень за спиной, готовый ко всему. Он завернул за угол и вошёл в гостиную. Мама сидела на диване. Живая. Целая. Она обернулась на звук шагов, и Нат выдохнул. Весь воздух, который он сдерживал всю дорогу, вышел одним судорожным толчком. — Мам, — начал он, делая шаг вперёд, — что случилось? Ты писала... я волновался... Она смотрела на него. Смотрела странно. Не так, как всегда. Её взгляд скользнул по его лицу, остановился на щеке, на том месте, где шрамы горели огнём с самого утра. Глаза расширились. Губы приоткрылись. — Ниэль... — выдохнула она. — Что у тебя с лицом? Нат замер. Он забыл. В панике, в страхе, в этой бешеной гонке к дому он забыл, что она не знает. Что она увидит. Что сейчас придётся объяснять, врать, придумывать историю про несчастный случай, про то, что он упал, про... И в этот момент он увидел. Рядом с мамой, на том же диване, сидел кто-то ещё. Фигура, которую он не заметил сразу, потому что всё внимание было приковано к Мэри. Человек сидел в тени, почти сливаясь с темнотой угла, но телевизор высветил его лицо. Рико Морияма улыбался. Широкая, хищная улыбка растянула его губы, обнажая зубы. В тусклом свете экрана его глаза вспыхнули красным — на секунду, на один невыносимый миг, Нат увидел в них отражение ада. — Натаниэль, — произнёс Рико, и его голос был мягким, почти ласковым. — А мы тебя заждались. Мир рухнул. Нат не мог пошевелиться. Не мог дышать. Смотрел на маму, которая смотрела на него со странным выражением — не страхом, не ужасом, а чем-то другим. Чем-то, от чего внутри всё оборвалось.

Она не знает. Она не понимает, кто он. Она...

Эндрю рванул его назад. Его пальцы впились в запястье Ната с такой силой, что, наверное, останутся синяки. Дёрнул, прижимая к себе, заслоняя, готовый бежать, драться, убивать. Но Рико даже не пошевелился. Он сидел, расслабленно откинувшись на спинку дивана, и улыбался своей жуткой улыбкой. Рядом с ним, застывшая, бледная, сидела Мэри. И в её глазах Нат увидел то, чего боялся больше всего на свете.

Пустоту.

Непонимание. Замешательство. И что-то ещё — что-то, от чего кровь застыла в жилах.

Она не знает. Но она уже внутри.

Рико поднял руку и поманил Ната пальцем. — Заходи, — сказал он всё тем же ласковым голосом. — Нам есть о чём поговорить. Тебе, мне и твоей маме. Она так хотела тебя видеть. Я обещал, что ты приедешь. Нат смотрел на мать. На её бледное лицо. На её глаза, в которых не было узнавания. Эндрю рванул Ната назад с такой силой, что тот споткнулся и впечатался спиной в его грудь. Рука Миньярда обхватила его поперёк тела — стальная хватка, не оставляющая пространства для манёвра. — Ни шагу, — прошипел он прямо в ухо Нату. Голос низкий, вибрирующий, как провод под напряжением. Нат дёрнулся. Инстинктивно. Мама там. Мама сидит, смотрит пустыми глазами, а рядом с ней... — Эндрю, пусти, мне нужно... — Заткнись. Коротко. Весомо. Не оставляя места для споров. Эндрю смотрел поверх его плеча прямо на Рико. В темноте гостиной его глаза казались двумя чёрными дырами, в которых тонул любой свет. Рико улыбался. Он сидел развалясь, закинув ногу на ногу, как человек, который чувствует себя абсолютно комфортно. Как хозяин в собственном доме. Одна его рука лежала на спинке дивана, вторая — медленно, лениво скользила по руке Мэри. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Поглаживание собственника, изучающего новую игрушку. Мэри не двигалась. Она сидела прямо, глядя перед собой невидящими глазами. Её грудь поднималась и опускалась — она дышала, она была жива, — но взгляд... Взгляд был пустым. Стеклянным. Как у куклы, у которой выключили свет. — Эндрю Миньярд, — протянул Рико, растягивая гласные, будто пробуя имя на вкус. — Как приятно наконец познакомиться лично. Жан так много о тебе рассказывал. Правда, в основном в те моменты, когда мы его... ну, ты понимаешь. Он усмехнулся собственной шутке. Его пальцы продолжали гладить руку Мэри. Нат зарычал. Рванулся вперёд так резко, что Эндрю пришлось напрячь все мышцы, чтобы удержать его. — Тварь! Не смей её трогать! — Осторожнее, — Рико поднял бровь, изображая удивление. — Ты напугаешь мою новую подругу. А мы с миссис Вескински так мило болтали. Правда, мэм? Он повернулся к Мэри. Та не ответила. Даже не моргнула. — Она немного устала, — доверительно сообщил Рико, снова поворачиваясь к ним. — Мы говорили всю ночь. О тебе, конечно. О том, какой ты замечательный сын. О том, как ты заботишься о маме. О том, какие у тебя планы на будущее. Его глаза снова вспыхнули красным. — Я просто обязан был познакомиться с женщиной, которая воспитала такое сокровище. Эндрю молчал. Он стоял неподвижно, сканируя комнату. Расстояние до Рико — четыре метра. Траектория — через журнальный столик. Время — две секунды, если убрать препятствие. Мэри — в радиусе поражения, если Рико дёрнется. — А ты молчаливый, — заметил Рико, наклоняя голову. — Жан говорил, ты любитель поговорить. Ну, знаешь, ножами. А тут даже не здороваешься. Невежливо. Он цокнул языком. Его пальцы снова прошлись по руке Мэри — вверх до плеча, вниз до запястья. Собственническое, хозяйское движение. — Прекрати, — голос Ната сорвался на хрип. — Прекрати её трогать, урод. — А то что? — Рико подался вперёд, его лицо исказилось гримасой притворного интереса. — Что ты сделаешь, маленький рыжий мальчик? Ударишь меня? Укусишь? Позволишь своему псу наброситься? Он расхохотался. Звонко, неестественно, как клоун в дешёвом цирке. — Вы оба даже не представляете, во что ввязались. Думали, я просто так отпущу свои игрушки? Думали, можно украсть Кевина, спрятать Жана, и я ничего не сделаю? Он резко оборвал смех. Лицо стало серьёзным. Почти. — Я пришёл забрать то, что моё. Кевин вернётся в Эвермор. Жан вернётся в Эвермор. А ты, — он ткнул пальцем в Ната, — ты будешь смотреть. Будешь знать, что это ты во всём виноват. Что это из-за тебя твоя мамочка... Он не договорил. Провёл пальцем по щеке Мэри. Та даже не дёрнулась. Эндрю наконец подал голос. — Отпусти её. Два слова. Тихих. Спокойных. Но в них было столько льда, что даже Рико на секунду замер. — Или что, Миньярд? — усмехнулся он, быстро приходя в себя. — Убьёшь меня? Прямо здесь? Прямо сейчас? А она так и будет сидеть? Ты же не знаешь, что я с ней сделал. Ты не знаешь, что будет, если я умру. Он развёл руками, изображая радушного хозяина. — Так что давайте поговорим как цивилизованные люди. Я предлагаю сделку. Вы отдаёте мне беглецов. Я отдаю вам мамочку. И все расходятся с миром. Нат снова дёрнулся. Эндрю сжал руку на его талии до боли. — Не дёргайся, — одними губами. — Он этого и ждёт. Рико наблюдал за ними с неподдельным интересом. Как учёный за подопытными. — Решайте быстрее, — зевнул он демонстративно. — У меня ещё куча дел. А ваша мамочка, кажется, устала сидеть. Он потрепал Мэри по щеке, как ребёнка. И Нат смотрел на это и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Что-то важное. Что-то, что он, кажется, уже никогда не сможет вернуть. — Нет, — голос Ната сорвался, но слово прозвучало чётко. Твёрдо. Безнадёжно. Рико замер. Его рука всё ещё лежала на щеке Мэри, пальцы лениво поглаживали бледную кожу. Он посмотрел на Ната с прищуром, в котором плясали красные искры. — Прости, не расслышал. Ты сказал «да»? Потому что я чётко услышал «да». Мы договорились. Ты отдаёшь мне мои игрушки, я отдаю тебе мамочку. Честный обмен. Так не бывает? — Нет, — повторил Нат. Громче. В его голосе дрожала ярость, которую Эндрю физически чувствовал спиной. — Мы не отдадим Кевина. Не отдадим Жана. Ты их не получишь. Рико уставился на него. Секунда. Две. Три. А потом он расхохотался. Звук был жутким — слишком громким, слишком неестественным для этой тёмной гостиной, для этого мёртвого утра. Он запрокинул голову, схватился за живот, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. — Ох, — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Ох, малыш. Ты серьёзно? Ты правда думаешь, что у тебя есть выбор? Он резко оборвал смех. Лицо стало каменным. И в этот момент его пальцы, всё ещё лежавшие на щеке Мэри, скользнули ниже. К подбородку. К шее. К тому месту, где под тонкой кожей бился пульс. — Смотри, — сказал Рико тихо. Почти ласково. — Смотри внимательно. Он наклонился к Мэри. Рико открывал рот, чтобы вонзить клыки в шею Мэри Вескински. Эндрю видел всё в замедленной съёмке. Как Нат вырывается из его рук — рывок, отчаянный, дикий. Как его колено врезается в журнальный столик, опрокидывая его. Как он летит вперёд, туда, где мать замирает на диване, не понимая, не видя, не защищаясь. Рико улыбнулся. Увидел движение Ната раньше, чем тот сделал второй шаг. И вместо того чтобы укусить, он толкнул. Одним движением. Коротким, экономным. Мэри слетела с дивана, как тряпичная кукла. Упала на колени, глухо стукнувшись о паркет. Её голова мотнулась, волосы закрыли лицо. Она не вскрикнула. Не пошевелилась. — МАМА! — крик Ната разорвал тишину. Он бежал к ней. Руки вытянуты, глаза бешеные, лицо — маска чистого, первобытного ужаса. Эндрю рванул следом. Три метра. Два с половиной. Два. Из тени, из самой черноты углов, где не доставал свет телевизора, выступили фигуры. Двое. Первый возник прямо перед Эндрю — бесшумно, как сама смерть. Чёрный силуэт, красные глаза, оскал. Эндрю влетел в него всем телом, но вампир даже не покачнулся. Рука, твёрдая как сталь, схватила его за горло и швырнула в стену. Гипсокартон треснул. Лопатка взорвалась болью. Эндрю упал на пол, но тут же поднялся, игнорируя хруст в плече.

И увидел второго.

Тот стоял над Натом.

Нат не добежал до матери двух шагов. Он замер, глядя вверх, на возвышающуюся над ним фигуру. Вампир смотрел на него сверху вниз — и в его глазах не было ничего. Ни злобы, ни жалости. Только холодная, механическая пустота.

Рука вошла в грудь Ната.

Медленно. Плавно. Как нож в масло.

Эндрю смотрел.

Он не мог не смотреть.

Как пальцы вампира сжимаются внутри груди Ната. Как глаза Ната расширяются — не от боли даже, от непонимания. Как его губы шевелятся, пытаясь что-то сказать, позвать, попрощаться. Как вампир выдёргивает руку. И в ней — сердце. Красное. Живое. Оно ещё билось в чужой ладони, пульсировало, разбрызгивая кровь на пол, на диван, на застывшую Мэри.

Нат упал.

Сначала на колени. Потом лицом вниз. Его тело дёрнулось раз, другой — и замерло.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

Рене стояла на террасе и дышала. Воздух раннего утра был влажным, тягучим, пах хвоей и туманом. Она вдыхала его снова и снова, хотя не нуждалась в кислороде уже больше ста лет. Но тело требовало — не лёгкие, а что-то глубже, древнее, то, что заставляло её чувствовать себя живой среди мёртвых. Вчерашний вечер не отпускал. Нат. Его лицо, когда он спускался по лестнице после звонка. Белое, как мел. Глаза — расширенные, пустые, смотрящие сквозь стены. Эндрю вёл его под руку, и в этом жесте было столько собственнической заботы, что у Рене на мгновение перехватило дыхание ещё тогда. Они не сказали, куда поедут утром. Ни слова. Ни Нат, который обычно доверял ей хотя бы намёки. Ни Эндрю, который не доверял никому, но хотя бы не врал в глаза. Просто исчезли на рассвете. Рене закрыла глаза, подставляя лицо солнцу, которое только начинало подниматься над верхушками сосен. Тёплые лучи скользили по коже, но внутри было холодно.

Почему он так смотрел? Почему молчал? Что случилось с его мамой?

Она не хотела смотреть.

Она никогда не хотела смотреть. Дар не спрашивал разрешения — он просто приходил, когда хотел, и показывал то, что считал нужным. Часто — обрывки. Часто — то, что невозможно было изменить. Рене открыла глаза и посмотрела на лес.

И мир взорвался.

Кровь. Много крови. Она заливала всё вокруг, тёплая, липкая, солёная на вкус. Рене чувствовала её на губах, хотя губы были сухими. Слышала крик — свой? чужой? — который разрывал тишину.

И лицо.

Натаниэль Вескински смотрел на неё мёртвыми глазами. Синие, всегда такие живые, всегда такие тёплые глаза — пустые. Остановившиеся. Стеклянные.

НЕТ!

Видение схлопнулось так же резко, как пришло. Рене пошатнулась. Схватилась за перила, но пальцы соскользнули — слишком гладкое дерево, слишком мокрые ладони. Она не задыхалась. Не могла задыхаться. Но лёгкие горели огнём, грудь ходила ходуном, а перед глазами всё ещё стояло это лицо.

Мёртвый Нат.

Мёртвый.

Она развернулась и рванула в дом.

Дверь распахнулась с такой силой, что стекло жалобно звякнуло. Рене не заметила. Ноги несли её сами, быстрее, чем она успевала думать. Коридор пролетел одной смазанной полосой. Лестница. Поворот. Гостиная. Ваймак сидел в кресле с чашкой кофе. Он поднял голову на звук — резко, настороженно. Увидел её лицо. Чашка звякнула о блюдце, кофе расплескался на стол. — Рене? Что... Она рухнула перед ним на колени. Схватила за руку. Пальцы дрожали, голос срывался, не слушался, не хотел выходить наружу. — Папа... Это слово вырвалось само. То, которым она не называла его вслух никогда, хотя думала так каждый день. То, которое значило больше, чем просто «Дэвид Ваймак». Больше, чем спаситель. Больше, чем создатель. Ваймак переменился в лице. Через секунду он уже сидел на корточках перед ней, держа её за плечи, вглядываясь в глаза, в которых плескался ужас. — Рене, дыши. Что ты видела? Она смотрела на него и не могла сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в камень. — Нат, — выдавила она наконец. — Эндрю. Они... он... Ваймак сжал её плечи чуть сильнее. Больно. Это помогло. — Что с ними? Рене зажмурилась, прогоняя картинку, но она въелась под веки, выжглась на сетчатке. — Мёртв. Нат мёртв. Рико... Рико его убил. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как надгробная плита. Ваймак смотрел на неё. Его лицо медленно каменело, превращаясь в маску. Но в глазах полыхнуло что-то такое, от чего даже у вампиров кровь стынет в жилах. — Где они? — спросил он тихо. Очень тихо. Рене мотнула головой. — Не знаю. Они не сказали. — Найди. Это был приказ. Не просьба. Ваймак уже поднимался, уже тянулся к телефону, к оружию, к чему-то, что могло помочь. — Найди их, Рене. Смотри снова. Узнай, где они. А я соберу всех. Рене кивнула. Закрыла глаза. И нырнула в темноту, молясь всем богам, которых не знала, чтобы на этот раз она увидела другое.

Чтобы Нат был жив.

Чтобы они успели.

Она нырнула в темноту.

Это никогда не было приятно — скорее, как падение в ледяную воду без предупреждения. Мир вокруг исчез, осталась только пустота, холод и тишина. Рене парила в ней, пытаясь ухватиться за ниточку, за обрывок, за что-то, что могло бы привести её к Нату.

Где они?

Тьма закрутилась воронкой.

Картинки замелькали перед глазами — быстрые, рваные, как кадры старой плёнки. Дорога. Машина Эндрю. Дом — маленький, аккуратный, с тёмными окнами. Нат входит внутрь. Эндрю за ним.

Ближе.

Она рванула вперёд, сквозь время, сквозь пространство, сквозь реальность. Гостиная. Телевизор без звука. Мать Ната на диване — неподвижная, с пустыми глазами. И Рико. Рико с красными глазами и улыбкой, от которой кровь стынет.

Где это?

Адрес. Ей нужен адрес.

Она вцепилась в картинку, пытаясь увидеть детали. Улица за окном. Дом напротив. Номер на калитке. Цифры плыли, расплывались, но она держала их из последних сил.

Три. Семь. Один...

Картинка схлопнулась.

Рене распахнула глаза, хватая ртом воздух. Перед ней стоял Ваймак, всё ещё держа её за плечи. Его лицо было напряжено до предела. — Где? — Тридцать семь, — выдохнула она. — Тридцать седьмая улица. Дом... серый, с синей калиткой. Я видела... Она не договорила. Не нужно было. Ваймак уже поднимался, уже тянулся к телефону, к оружию, к чему-то, что могло помочь. — Сиди здесь, — бросил он на ходу. — Нет. Рене вскочила, пошатываясь. Ноги дрожали, голова кружилась, но она упрямо выпрямилась. — Я еду с тобой. Ваймак обернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах было всё: и страх за неё, и гордость, и понимание, что спорить бесполезно. — Жилет надень, — сказал он коротко. — И позови остальных. Всех. Мы выезжаем через пять минут. Рене кивнула и рванула в коридор. В гостиной уже началось движение. Элисон вынырнула из спальни, услышав шум. Кевин появился из кухни с бутылкой воды в руке. Аарон выполз из-под одеяла, спросонья хлопая глазами. — Что случилось? — Элисон первой задала вопрос, но по её лицу было видно — она уже знает. Чувствует. — Нат в беде, — бросила Рене, хватая куртку. — Рико. Мы едем. Все.

Секунда тишины.

А потом взорвался ад.

Элисон сорвалась с места быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Кевин побелел так, что стал почти прозрачным. Аарон выругался и рванул за обувью. Рене выбежала на крыльцо. Лес встретил её тишиной и холодом. Где-то там, за поворотом дороги, за километрами асфальта и деревьев, был Нат. И Эндрю. И Рико с его безумной улыбкой. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Держись, Нат. Мы едем. Мы уже едем. Где-то внутри, глубоко, пульсировало знание — то, что она видела, ещё не случилось. Ещё можно было изменить. Ещё можно было успели.

Лисы собирались в дорогу.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━ Ваймак был впереди. За ним по пятам Рене. Ветер хлестал по лицу, выжимал слёзы из глаз, но она не замедлялась. Ноги несли её быстрее, чем когда-либо в жизни — быстрее, чем она бежала от смерти, быстрее, чем спасалась от охотников столетие назад. Скорость была единственным, что имело значение.

За Рене, чуть отставая, неслись остальные.

Элисон — тенью справа, её длинные волосы развевались. Кевин — слева, побелевший до синевы, сжимающий кулаки так, что костяшки трещали. Аарон замыкал строй, его обычно расслабленное лицо было перекошено гримасой, которую Рене никогда раньше не видела. Ваймак не бежал — он летел. Каждый его прыжок покрывал десятки метров, мышцы перекатывались под кожей с неестественной, пугающей грацией. Рене знала это тело лучше других — сама помогала создавать его, сама видела, как оно формировалось. Но никогда ещё не видела его таким. Таким...

Хищным.

Тридцать седьмая улица возникла из предрассветного тумана внезапно, как мираж. Дом. Серый, с синей калиткой. Окна тёмные. Тишина. Рене затормозила так резко, что гравий брызнул из-под ног. Остальные встали рядом, замирая статуями.

Тишина была неправильной.

Не той тишиной, которой положено быть в раннее утро в маленьком городке. Другой. Мёртвой. Липкой. Густой, как патока. Ваймак поднял руку — жест, понятный без слов. Ждите. Слушайте. Будьте готовы.

Они ждали.

Секунда. Две. Три.

Ни звука. Только ветер в верхушках сосен. Только где-то далеко — пение птицы, слишком беззаботное для этого момента.

Ваймак шагнул вперёд.

Дверь была приоткрыта.

Он толкнул её одним пальцем. Петли не скрипнули — осторожность чувствовалась в каждом движении. Тёмный коридор открылся перед ними, пахнущий пылью, страхом и... кровью. Много крови.

Рене втянула запах и едва устояла на ногах.

Нат. Это пахло Натом.

— Внутрь, — выдохнул Ваймак, и они вошли. Коридор был пуст. Только тени плясали по стенам от слабого света из гостиной. Телевизор всё ещё работал — беззвучно, как в видении Рене. По экрану мелькали какие-то люди, что-то продавали, чему-то улыбались, не зная, что происходит в нескольких метрах от них.

Ваймак завернул за угол первым.

И замер.

Рене услышала, как он втянул воздух. Как напряглись мышцы его спины. Как пальцы сжались в кулаки с хрустом, от которого у нормального человека сломались бы кости. Она шагнула вперёд, выглядывая из-за его плеча.

И мир остановился.

Гостиная была залита кровью. Она была везде — на стенах, на полу, на мебели. Тёмная, липкая, ещё не успевшая засохнуть. В нос ударил металлический запах такой силы, что даже привыкшие к крови вампиры пошатнулись. Посередине комнаты, на полу, сидел Эндрю. Его светлые волосы были красными. Лицо — в разводах, в брызгах, в чужой крови. Футболка промокла насквозь, прилипла к телу. Он не двигался. Не поднимал головы. Только руки его двигались — ритмично, отчаянно, безнадёжно. Он засовывал сердце обратно в грудь Натаниэля Вескински. Нат лежал у него на коленях. Бледный. Слишком бледный. Даже для вампира, даже для мёртвого. Его глаза были закрыты, лицо спокойно, будто он просто спал. Но грудь... грудь была разворочена. Зияющая рана, из которой Эндрю пытался собрать то, что уже невозможно было собрать.

Рядом, на полу, лежала Мэри.

Живая.

Рене видела, как поднимается и опускается её грудь — слабо, прерывисто, но она дышала. Шея была искусана, бледная, но пульс бился. Живая.

А на диване...

На диване сидел Рико.

Точнее, его тело.

Голова валялась рядом, на подушке, с застывшей на губах улыбкой. Глаза были открыты — красные, мёртвые, смотрящие в никуда. Рядом с диваном лежали ещё двое — вампиры, которых Рене не знала. Их тела были изломаны, разорваны, уничтожены с такой жестокостью, что даже видавшая виды Элисон отвернулась.

Ваймак шагнул в комнату.

Звук его шагов вывел Эндрю из оцепенения. Он поднял голову — медленно, будто шея была налита свинцом. Посмотрел на Ваймака мутными, невидящими глазами. — Я... — голос сорвался, превратился в хрип. — Я не успел. Он... он вырвал... я пытался... но оно не работает. Оно не бьётся. Почему оно не бьётся? Его руки всё ещё двигались. Всё ещё пытались затолкать обратно то, что уже не могло работать. Кевин опустился на колени рядом с Мэри. Проверил пульс. Дыхание. Зрачки. — Жива, — выдохнул он. — Без сознания, но жива. Элисон стояла в дверях, прижав ладонь ко рту. Аарон смотрел на Эндрю и не мог отвести взгляд. Рене подошла ближе. Опустилась на корточки перед Натом. Посмотрела на его лицо — спокойное, красивое, мёртвое. На грудь, которую Эндрю продолжал безнадёжно собирать. — Эндрю, — позвала она тихо. Он не ответил. Не услышал. Он был где-то там, в своём аду, из которого не было выхода. — Эндрю, — повторила она громче. — Посмотри на меня. Он поднял взгляд. В его глазах не было ничего. Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота. — Я не успел, — повторил он. — Он просто... он просто взял и... а я не успел. Рене протянула руку и коснулась его лица. Холодного. Мокрого от слёз, которых он, наверное, даже не замечал. — Ты убил их, — сказала она тихо. — Ты убил их всех. Эндрю моргнул. Посмотрел на свои руки. Красные, липкие, дрожащие. — Он убил Ната, — ответил он. — Они все умерли слишком легко. Ваймак стоял над ними, глядя на эту сцену. Его лицо было каменным, но в глазах горел такой огонь, что даже Рене стало страшно. — Забираем всех, — приказал он. — Мэри — к Эбби. Ната... Он замолчал, глядя на тело. — Ната тоже забираем. — Он мёртв, — выдохнул Аарон. — Я знаю, — ответил Ваймак. — Но мы не оставляем своих. Ни живых, ни мёртвых. Эндрю не двигался. Он сидел, прижимая к себе тело Ната, и не отпускал. Не мог отпустить. Рене положила руку ему на плечо. — Мы поможем тебе донести его, — сказала она. — Иди. Мы рядом. Эндрю посмотрел на неё. Долго. Пристально. А потом кивнул.

Один раз.

И поднялся, бережно, как величайшую драгоценность, поднимая Ната на руки. Лисы выходили из дома, унося с собой тех, кого ещё можно было спасти, и тех, кого спасти уже не получилось.

Впереди была дорога назад.

И неизвестность.