All for the sake of twilight

Внизу было тихо. Но это была не та тишина, что мягко опускается на спящий дом ранним утром, обещая покой и новый день. Эта тишина была другой — чудовищной, осязаемой. Она давила на барабанные перепонки тяжелым вакуумом, заползала под кожу липким, холодным страхом, заставляя каждого слышать, как гулко и надрывно колотится его собственное сердце, отдаваясь в висках и горле. Воздух в гостиной застыл, став густым, как смола; казалось, любое движение, любой вздох может разрушить хрупкую поверхность этого оцепенения, и тогда реальность хлынет внутрь, затопляя всех своим невыносимым ужасом. Элисон сидела на широком подоконнике, подобрав под себя босые ноги и обхватив колени руками. Тело её, обычно полное дерзкой, вызывающей грации, сейчас превратилось в комок нервов, застывший в неестественной позе. Она вжалась спиной в холодное стекло, словно пытаясь стать его частью, исчезнуть в нём. Её взгляд был устремлен в окно, но она не видела ни тёмной стены леса, ни безнадёжного свинцового неба. В чёрной глубине стекла перед ней возникало лишь собственное отражение — бледный призрак с глазами, покрасневшими от ещё не выплаканных слёз. Глазами, которые отказывались верить, отказывались принимать то, что произошло там, наверху, и что теперь навсегда изменило их мир. Аарон устроился на полу, спиной к стене, вжавшись в неё так, будто хотел продавить гипсокартон и скрыться в пустоте между перекрытиями. Его длинные руки мертвой хваткой обхватывали согнутые колени, пальцы до побелевших костяшек вцепились в ткань джинсов, причиняя боль, которую он уже не замечал. Он смотрел в одну точку на ворсистом ковре перед собой, не мигая, словно пытался взглядом прожечь в полу дыру и провалиться в неё. Его грудная клетка вздымалась слишком редко, слишком мелко, будто он боялся сделать полный вдох — словно сам воздух в этой комнате стал ядовитым. Рядом, почти слившись с ним в единую статую отчаяния, сидел Кевин. Он привалился к боку Аарона, принимая на себя часть его тяжести, став для него живой опорой. Его руки безвольно лежали на собственных ногах. Он не делал попыток выпить — фляжка так и осталась лежать в кармане куртки, забытая и ненужная. Кевин просто сидел, позволяя Аарону опираться на себя, хотя сам, казалось, нуждался в поддержке не меньше. Его собственное тело казалось ему чужим, ватным, невесомым — он чувствовал только холод, идущий от стены, и непривычную, пугающую неподвижность человека рядом. Рене стояла у подножия лестницы. Она не могла заставить себя сесть, как другие. Не могла заставить себя отойти. Её тело, подчиняясь какому-то древнему, животному инстинкту, застыло на страже. Руки были плотно прижаты к бокам, ладони сжаты в кулаки так, что короткие ногти впивались в кожу. Взгляд её был прикован к верхней площадке, к той самой двери, за которой больше получаса назад заперся Эндрю. Заперся вместе с телом Натаниэля. Никто из них не осмелился пойти за ним. Никто не знал, что делать. Слова казались фальшивыми, жесты — неуместными. Оставалось только ждать, замерев в этом бесконечном, тягучем моменте. Наверху было тихо. Слишком тихо. Рене, с её вампирским слухом, не оставляющим шансов на тайны, слышала бы любой звук — скрип половиц, приглушённое рыдание, хриплый крик, удар кулаком о стену. Но оттуда не доносилось ничего. Абсолютная, мёртвая, гробовая тишина. Это безмолвие было хуже любых криков. Оно рисовало в воображении картины страшнее любой реальности, заставляя сердце Рене сжиматься от ледяного, всепоглощающего ужаса за того, кто остался там один на один со своим горем. Входная дверь отворилась, впустив в дом струю промозглого вечернего воздуха. Дэвид Ваймак вошёл в гостиную бесшумно, как всегда, но сейчас его походка была другой. В ней не было обычной уверенной плавности хищника. Движения стали тяжёлыми, давящими, словно каждое давалось ему с неимоверным трудом. Он обвел взглядом Лисов — их окаменевшие фигуры, их пустые глаза, а потом посмотрел на Рене, застывшую часовым у лестницы. — Я позвонил Джереми, — произнес он негромко, и его голос в этой гнетущей тишине прозвучал как удар колокола. — Они выезжают. Элисон дёрнулась на подоконнике, словно от пощёчины. Её тело вышло из оцепенения лишь для того, чтобы выразить протест. — Зачем? — её голос сорвался на хриплый, надломленный шёпот. — Что они сделают? Что теперь вообще можно сделать? В ней говорило не желание отгородиться от чужих, а отчаяние человека, понимающего, что никакие внешние силы уже не в силах помочь. Проблема была не снаружи, а здесь, внутри каждого из них, и заперта за той дверью наверху. Ваймак посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом человека, который прожил достаточно долго, чтобы знать цену таким моментам. — Не знаю, — ответил он с пугающей, обнажённой честностью. — Но они имеют право знать. Рене молча кивнула, принимая его слова. Затем снова перевела невидящий взгляд на лестницу. — Там тихо, — произнесла она, и в её голосе впервые за всё время проскользнула едва уловимая дрожь. — Слишком тихо. Ваймак проследил за её взглядом. Его лицо, высеченное из камня, осталось непроницаемым для посторонних. Но Рене, знавшая его больше ста лет, увидела то, что было скрыто за этой маской. В глубине его глаз, на самом дне, плескалась знакомая боль. Боль существа, которое не раз теряло, но так и не научилось быть к этому равнодушным. Бессилие. И страх — не за себя, а за того мальчика наверху, которого он когда-то привёл в этот дом. — Оставь его, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Сейчас ему нужно побыть одному. — А если он… — начала Рене, не договорив. — Он не сделает ничего, что нельзя будет исправить, — перебил Ваймак, и в его тоне прозвучала сталь, в которую он сам отчаянно пытался поверить. — Пока Нат там, он будет держаться. Ты же знаешь. Рене не была уверена. Никто не мог быть уверен. Эндрю, лишённый своего якоря, был подобен кораблю, сорвавшемуся со швартовых в открытом штормовом море. Но спорить она не стала. Слова были бессильны. Оставалось только ждать и надеяться, что Ваймак прав. Дом Ваймака встретил их тишиной и промозглым холодом, пробирающим до костей. Джереми Нокс выскочил из машины, едва фары машины выхватили из темноты очертания знакомого крыльца. Обычно собранный, лучистый и энергичный, сейчас он был похож на человека, которого только что выбросило на берег после кораблекрушения. Светлые волосы растрепались и торчали в разные стороны, глаза, широко распахнутые, были дикими, невидящими. На бледных щеках горели лихорадочные красные пятна — следствие бешеного притока адреналина и бессильной ярости. За ним, чуть медленнее, словно преодолевая невидимое сопротивление, вышел Жан. Он двигался как во сне — или как в кошмаре, от которого никак не проснуться. Лицо его было белее мела, губы сжаты в тонкую, бескровную линию, побелевшую от напряжения. Его серые глаза, обычно цепкие и настороженные, сейчас лихорадочно метались по фигурам прибывших, выискивая кого-то, кого здесь не было и не могло быть. — Где? — выдохнул Джереми, подходя к Ваймаку почти вплотную. Его голос прерывался, в нём слышались и мольба, и требование. — Где они? Где Нат? Где Эндрю? — В доме, — ответил Ваймак коротко, жестом останавливая его порыв. — Эндрю заперся с Натом. С тех пор, как мы приехали. Не выходит. Джереми выругался сквозь зубы, яростно и глухо. Провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь стереть с него гримасу ужаса и собраться с мыслями, которые разбегались, как тараканы. — А Рико? — спросил он, и при этом имени Жан, стоявший чуть позади, вздрогнул всем телом, словно его ударили током. — Мёртв, — Ваймак не стал смягчать удар. — Эндрю убил его. И двоих его людей, которые были с ним. Последние слова Ваймака достигли сознания Жана, пробившись сквозь пелену шока. Слово «Рико» ударило его, как пощёчина, вырывая из оцепенения. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, втянуть воздух, чтобы задать вопрос, но звук не шёл. Только хриплый, сдавленный выдох вырвался из груди. — Мёртв? — переспросил он. Голос его был чужим, севшим, он ломался на полуслове, превращаясь в сип. — Рико… мёртв? Ваймак молча кивнул. И Жана прорвало. Сначала это была странная, пугающая вибрация, пробежавшая по телу. Потом из горла вырвался звук — не то смех, не то всхлип. Тихий, почти беззвучный. А затем его захлестнуло волной, смывая все плотины, которые он строил годами. Он засмеялся. Громко, истерично, с каким-то надрывным, рваным ритмом, от которого у Джереми кровь застыла в жилах. Смех перешёл в кашель, кашель — в хриплые, раздирающие горло всхлипывания. Жан согнулся, схватившись за живот, и его тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, от которой, казалось, могли развалиться кости. — Мёртв, — повторял он между всхлипами, задыхаясь, выплёвывая слова вместе с воздухом. — Мёртв. Сука, он мёртв. Он… он больше никогда… никогда… Он не договорил. Слова захлебнулись в новом приступе рыданий. Руки его дрожали так сильно, что он не мог их унять, они безвольно болтались, когда он пытался схватиться за собственные колени. Ноги подкосились, перестали держать, и он осел на мокрую, холодную землю прямо у крыльца, не замечая ледяной грязи, не чувствуя ничего, кроме этого разрывающего грудную клетку на части осознания. Джереми рухнул рядом на колени, не думая о том, что промокнет и испачкается. Он обхватил Жана руками, прижал его содрогающееся тело к себе, пытаясь удержать, успокоить, собрать по кускам, которые, казалось, разлетались в разные стороны. Он вжимал его лицо себе в грудь, одной рукой гладя по спине, другой сжимая затылок, закрывая его собой от всего мира. — Тише, — шептал он, и его собственный голос срывался от подступающих слёз. — Тише, Жан. Я здесь. Слышишь? Я с тобой. Я здесь. — Ты не понимаешь, — вырывалось у Жана сквозь рыдания, глухо, искажённо, в ткань его куртки. — Ты не понимаешь, что он сделал. Что они все сделали. А теперь он мёртв. Просто мёртв. И я… — его голос сорвался на новый, полный ужаса и облегчения вой, — я рад. Боже, я так рад, что он сдох. Но Кенго… Кенго жив. Он узнает. Он придёт. Он… он убьёт нас всех. Джереми сжал его ещё сильнее, до хруста собственных суставов, пытаясь передать ему часть своей силы, своей веры в то, что всё будет хорошо, хотя сам в это не верил. — Мы справимся, — сказал он твёрдо, чеканя каждое слово. — Слышишь? Мы справимся. Вместе. Я не дам тебя в обиду. Никому. Жан не ответил. Он только прижимался к нему, вцепившись дрожащими пальцами в его куртку, и вздрагивал всем телом, пытаясь спрятаться, раствориться в этом единственном островке тепла посреди мира, который снова, в который уже раз, безжалостно рушился вокруг него. В гостиной Лисов ничего не изменилось. Время здесь, казалось, остановилось. Ваймак вернулся и тяжело опустился в кресло, проведя ладонями по лицу. Элисон так и не сдвинулась с подоконника, только ещё сильнее вжалась в стекло. Аарон и Кевин по-прежнему застыли на полу, слившись в единую скульптурную группу, олицетворяющую скорбь и ожидание. Рене всё так же стояла у лестницы. И слушала тишину. Наверху ничего не изменилось. По-прежнему ни звука. Ни движения. Только тишина, тяжёлая и незыблемая, как могильная плита, накрывшая весь второй этаж. Она закрыла глаза, и за опущенными веками увидела то, о чём старалась не думать: Эндрю, сидящего на полу в тёмной комнате, с телом человека, которого он любил больше жизни, больше себя, больше всего на свете. Она представила его руки, сжимающие холодную ладонь, его лицо, лишённое всякой маски, его пустые глаза. И ледяной ужас сжал её сердце при мысли о том, что никто из них не знает, выйдет ли он оттуда тем же Эндрю, каким вошёл. Выживет ли он вообще после этого. Где-то в глубине дома, в гостевой комнате, спала Мэри, обессиленная лекарствами. Эбби сидела рядом с ней на краю кровати, держа женщину за руку, и беззвучно шевелила губами. Она молилась всем богам, в которых не верила, чтобы Мэри нашла в себе силы очнуться и пережить то, что ждало её впереди — осознание потери сына, которого она только начала обретать. А в гостиной Лисы ждали. Тишина в гостиной застыла, превратившись в нечто материальное. Густая, как затвердевший мёд, липкая и тягучая, она заполняла собой каждый угол, каждую щель между половицами, каждую клетку измученных тел. В этой тишине тонули мысли, едва успев родиться; вязли слова, которые никто не решался произнести; задыхались отчаянные попытки хоть что-то сделать, строить планы, просчитывать варианты. Мозг отказывался работать, натыкаясь на невидимую, но абсолютную преграду. Элисон по-прежнему сидела на подоконнике, вжавшись спиной в холодное, равнодушное стекло. Её тело, обычно гибкое и порывистое, сейчас окаменело в позе эмбриона. Пальцы машинально, с какой-то навязчивой, бессознательной жестокостью теребили край футболки, сдирая с неё несуществующие нитки, сминая ткань. Этот бесконечный, нервный жест был единственным признаком жизни, единственным, что выдавало бурю, бушующую внутри. Взгляд её был пуст, полностью обращён внутрь себя, в тёмную комнату, где метались тени невыносимых воспоминаний. Внизу, на полу, Аарон и Кевин застыли в своей безмолвной скульптуре горя. Аарон не шевелился; казалось, даже дыхание перестало вздымать его грудь. Его руки по-прежнему мертвой хваткой сжимали колени, и только едва заметная дрожь в пальцах выдавала, что он всё ещё здесь, в этом мире. Кевин прижимался к его боку, вцепившись в его руку, как утопающий в соломинку. Его собственное дыхание было редким, судорожным — единственное доказательство того, что они вообще живы, что жизнь не остановилась вместе с сердцем того, кто остался наверху. Рене не выдержала первой. Молчаливое ожидание стало пыткой, худшей, чем любой крик. Медленно, будто каждая ступенька давалась ей с боем, преодолевая невидимое сопротивление воздуха, она поднялась по лестнице. Подошла к двери комнаты Эндрю. Замерла. Прислушалась. Тишина. Абсолютная, мёртвая, вакуумная тишина. Ни всхлипов, ни дыхания, ни шороха одежды, ни скрипа половиц. Только гул крови в собственных ушах. Она подняла руку и постучала. Три коротких, сухих удара костяшками о дерево. Звук прозвучал неестественно громко, оскорбительно резко в этом царстве безмолвия. Секунда. Две. Три. Дверь даже не дрогнула. Но воздух перед лицом Рене разрезал звук — свист, который она узнала бы из тысячи, инстинкт, вбитый столетиями. Металлический шелест стали, рассекающей воздух. Нож вошёл в дверь с той стороны, пробив толстое дерево насквозь с чудовищной, немой силой. Остриё замерло в каком-то жалком сантиметре от её переносицы, тускло, угрожающе блеснув в полумраке коридора. Лезвие вошло по самую рукоять, торча теперь из двери, как чудовищный, невозможный гвоздь. Рене не отшатнулась. Не моргнула. Она лишь медленно перевела взгляд и уставилась на этот нож — вбитый с хирургической точностью, непоколебимый, торчащий, как немое предупреждение. И в этом жесте она прочитала всё. Эндрю слышал. Эндрю ответил. Эндрю был там, за дверью, живой, способный двигаться, способный мыслить, способный целиться с убийственной точностью даже сейчас. Его тело функционировало. Его разум, закованный в ледяную броню, работал. Но достучаться до него было нельзя. Не сейчас. За этой дверью был не просто запершийся человек. Там был зверь, раненный насмерть, затаившийся в своей берлоге и готовый убить любого, кто посмеет приблизиться к его боли. Рене развернулась и спустилась вниз, ступая абсолютно бесшумно, так и не произнеся ни слова. Нож остался торчать в двери — молчаливым, кроваво-стальным стражем, красной линией, переступать которую не стоило никому. В гостиной к тому времени уже появились Джереми и Жан. Джереми вводил Жана под руку, практически нёс его на себе — тот едва переставлял ноги, словно каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Серые глаза Моро были широко раскрыты, и в их глубине плескалось что-то первобытное, тёмное, от чего даже видавшая виды Элисон поспешно отвела взгляд. Загнанный зверь. Именно так. Жан не прекращал выглядеть как загнанный зверь ни на секунду. Его тело, даже в полуобморочном состоянии, было напряжено до предела, до дрожи в каждой мышце. Пальцы сжимались в кулаки и тут же разжимались снова — судорожно, бесконтрольно, в каком-то лихорадочном ритме, который задавал его собственный пульс. Он смотрел в одну точку перед собой, но видел там, наверное, совсем другое пространство. Эвермор. Стены, пропитанные кровью. Кенго. И Рико — Рико, который теперь мёртв, но чья смерть, как он отчаянно понимал, ничего, абсолютно ничего не решала. — Кенго жив, — выдохнул он внезапно, и этот хриплый, каркающий звук разорвал тишину гостиной, как тот самый нож разорвал воздух у двери. Все вздрогнули, будто их ударили. — Кенго жив, — повторил Жан громче, с каким-то отчаянным натиском, будто никто не услышал его с первого раза. Слова вырывались из него помимо воли, потоком, который он был не в силах сдержать. — Рико мёртв. Его сын. Младший. Кенго не простит. Он… — Жан сглотнул, кадык судорожно дернулся на тощей шее. — Он придёт. Он пошлёт всех. Нас всех убьют. Медленно. По очереди. Чтобы мы видели. Чтобы мы знали. Он… — Жан, — Джереми сжал его плечо, встряхнул, пытаясь остановить этот безумный, панический словесный поток, но Жана уже понесло, как щепку в бушующем потоке. — Мы должны были принести доказательства. Ичиро. Ичиро мог бы помочь, если бы мы показали, что Рико — угроза. Что он убыточный. Что его жестокость вредит бизнесу. — Голос Жана срывался на хрип, он говорил всё быстрее, захлёбываясь словами. — Но теперь… теперь Рико мёртв! — почти выкрикнул он. — Мёртв! Кенго не будет слушать никаких доказательств. Ичиро связан. У него руки связаны советом старейшин, контрактами, традициями. Он ничего не сможет сделать, даже если захочет. А он не захочет. Зачем ему? Мы ему никто. Мусор под ногами. А Нат… — Жан осёкся так резко, будто налетел на стену. — Нат… Имя повисло в воздухе чудовищным, невыносимым грузом, придавив всех к полу. Нат мёртв. Никто не произносил этого вслух с того самого момента, как они вернулись в этот дом. Слово застревало в горле колючим комом, обжигало язык, отказывалось выходить наружу, материализовываться, становиться реальностью. Но оно было здесь. Оно висело над ними, давило на плечи неподъёмной тяжестью, высасывало из комнаты последний кислород. Нат мёртв. Рыжий мальчик с синими глазами, в которых всегда плескалось море. Который ворвался в их жизни ураганом, перевернул всё вверх дном, заставил Эндрю улыбаться — по-настоящему, впервые за всю его жизнь. Который заставил их всех, циничных, битых жизнью Лисов, поверить в то, что можно быть семьёй. Можно дышать полной грудью. Можно любить и быть любимым, не оглядываясь на прошлое. Мёртв. Элисон всхлипнула — коротко, сдавленно, зажимая рот обеими ладонями, чтобы не закричать. Её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Аарон, не открывая глаз, медленно покачал головой, и по его щеке, проложив мокрую дорожку, скатилась одинокая, тяжёлая слеза. Кевин, не глядя, вцепился в него ещё сильнее, вжимаясь лицом в его плечо, будто боялся, что если он отпустит, то следующим исчезнет он сам. Рене стояла у подножия лестницы и смотрела наверх. На дверь. На нож, который так и торчал из неё, поблёскивая в тусклом свете. — Что нам делать? — спросила она тихо, и в этом тихом вопросе было всё: отчаяние, бессилие и мольба, обращённая к тем, у кого тоже не было ответов. Никто не ответил. Потому что никто не знал. Воздух в комнате сгустился до предела. Ваймак встал. Движение было таким резким, таким неожиданным в этом царстве окаменевшей скорби, что старое кресло жалобно скрипнуло, отъезжая назад по полу. Этот звук — единственный признак жизни, единственное нарушение мёртвой тишины — заставил всех вздрогнуть. Взгляды Лисов, до этого бессмысленно блуждающие по стенам или ушедшие в себя, мгновенно обратились к нему, притянутые магнитом чужого действия. Ваймак начал ходить. Туда-сюда. Туда-сюда. Его шаги были чёткими, почти чеканными — армейская привычка человека, привыкшего принимать решения, когда вокруг паника и хаос. Пальцы рук он нервно перебирал в воздухе, будто пересчитывал невидимые чётки, будто ощупью пытался нащупать тонкую нить, единственную, за которую ещё можно потянуть, чтобы распутать этот чудовищный клубок. — Хорошо, — заговорил он, и голос его звучал непривычно — собранно, деловито, почти жёстко. Словно он надевал броню повседневной эффективности, пряча под ней разрывающую сердце боль. Но где-то в глубине, под этой бронёй, всё же прорывалась тонкая, предательская дрожь — нотка, которой никто из присутствующих не слышал от него никогда. — Хорошо. Давайте думать. У нас есть… у нас есть варианты. Он резко остановился, развернувшись на каблуках, и посмотрел на Лисов. В его глазах, обычно спокойных и выдержанных, теперь горел лихорадочный, почти безумный огонь. — Первое. Самое важное. Нат. Он… Ваймак запнулся. Сглотнул. Кадык дёрнулся на его мощной шее, выдавая борьбу с собой. — Он не дышит, — выдохнул он, наконец произнося это вслух, и слова упали в тишину, как камни в воду. — Сердца нет. Но тело ещё тёплое. Мы знаем, что превращение возможно. Мы знаем, что есть шанс. Рене, стоявшая у лестницы, подалась вперёд, всем корпусом, впиваясь в него взглядом, в котором надежда боролась с ужасом. — Ты о… — О превращении, — выдохнул Ваймак, и это слово прозвучало как заклинание, как вызов судьбе. — Попробовать превратить Ната в вампира. Тишина в комнате мгновенно изменилась. Она перестала быть мёртвой и застывшей. Она стала другой — звенящей, напряжённой до предела, как тетива перед решающим выстрелом. — Это безумие, — прошептала Элисон, и её пальцы, до этого теребившие край футболки, замерли, вцепившись в ткань мёртвой хваткой. — Это единственное, что у нас есть, — отрезал Ваймак, и в его голосе звякнула сталь. — Если успеем. Если сделаем правильно. Если… Он не договорил. Снова заходил по комнате, но теперь его шаги были быстрее, нервнее, почти бесцельными — энергия искала выхода и не находила. — Наркотики. Нужны наркотики, — забормотал он, будто проговаривая вслух лихорадочный план, который складывался у него в голове. — Во время превращения боль такая, что даже мы, вампиры, помним её десятилетиями. Сквозь века. Если Нат… если он очнётся, если процесс пойдёт, он не должен мучиться. Не должен захлебнуться этой болью. Накачаем его так, чтобы он ничего не чувствовал. Чтобы просто переплыл из одного состояния в другое, как во сне. — А кто будет превращать? — спросил Кевин тихо, и его голос прозвучал глухо, из-за плеча Аарона. Ваймак замер на месте. Все замерли вместе с ним. Потому что ответ был очевиден. И абсолютно невозможен одновременно. — Кто-то из нас, — ответил Ваймак, и слова давались ему с трудом. — Кто-то, кто сможет это сделать. Быстро. Чисто. Без колебаний. Пока не поздно. Рене встала. Её тело, до этого застывшее статуей, пришло в движение — плавное, но полное внутреннего напряжения. — Сколько у нас времени? — спросила она, и голос её впервые дрогнул. Ваймак посмотрел на неё. В его глазах, тёмных и глубоких, плескалось то, что он отчаянно не хотел произносить вслух. — Я не знаю, — признался он, и это признание далось ему тяжелее всего. — Я не знаю точно. Это зависит от… От того, кто был с ним с самого начала. От Эндрю. Тишина снова упала на них, накрыв тяжёлым, непроницаемым одеялом.

Эндрю.

Эндрю, который сидел наверху в тёмной комнате, прижимая к себе тело Ната. Эндрю, который воткнул нож в дверь по самую рукоять, едва кто-то посмел приблизиться. Эндрю, который сейчас, наверное, даже не слышал их голосов, не воспринимал реальность, запертый в своей собственной, выжженной пустоте. — Он не подпустит нас, — выдохнул Аарон, и в его голосе звучало не просто знание брата, а ледяной ужас перед тем, что могло произойти, если они попытаются. — Ты видел нож? Он никого не подпустит. Он будет убивать. — Значит, надо уговаривать, — жёстко сказал Ваймак, но в этой жёсткости чувствовалось отчаяние. — По-другому никак. Другого выхода нет. Он снова заходил по комнате, но теперь его шаги были быстрее, нервнее, почти бесцельными — хищник, заметавшийся в клетке собственного бессилия. — Эндрю должен сделать это сам. Только он. — Ваймак говорил рублеными фразами, будто вбивал гвозди. — Он — единственный, кого Нат подпускал ближе всех. Он — единственный, кому Нат доверял настолько, чтобы… — он осёкся, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Чтобы лечь с ним в одну постель. Чтобы показывать шрамы. Чтобы позволить себя касаться. Если кто-то другой попробует, Нат может не принять яд. Может отвергнуть превращение. Его тело, его кровь могут не принять чужого. А если сделает Эндрю… если впустит его в себя… есть шанс. Призрачный, но есть. — Эндрю сейчас как дракон, — тихо сказала Рене, и её голос звучал отстранённо, будто она описывала то, что видела внутренним зрением. — Который охраняет своё золото. Своё единственное сокровище. Он никого не подпустит. Он будет кусаться. Бить. Убивать, не задумываясь. Сейчас для него не существует никого, кроме Ната. И угрозы для Ната. — Знаю, — выдохнул Ваймак, проводя ладонью по лицу, будто стирая с него гримасу усталости. — Поэтому уговаривать придётся очень аккуратно. И очень быстро. Как сапёры, которые разминируют бомбу. Одно неверное движение — и всё. Он остановился посередине комнаты, обводя тяжёлым взглядом каждого из присутствующих. — У нас нет права на ошибку. Понимаете? Совсем нет. Если Нат умрёт по-настоящему… если мы не успеем… — Ваймак глубоко вздохнул. — Эндрю не переживёт этого. Мы все знаем. Он просто не сможет существовать в мире, где нет Ната. Никто из нас не переживёт это так, как прежде. А Кенго придёт за всеми. И мы встретим его ослабленные, разбитые, мёртвые внутри. Он раздавит нас, даже не вспотев. Он перевёл взгляд на лестницу. На дверь в конце коридора. На нож, тускло блестевший в темноте. — Кто пойдёт? — спросил он тихо, но этот вопрос прозвучал как вызов. Никто не ответил сразу. Воздух в комнате сгустился до предела. Потом Рене сделала шаг вперёд. Один шаг, отделивший её от остальных. — Я, — сказала она. Голос её был тих, но в нём звучала сталь. — Я попробую. Он меня хоть немного слушает. Иногда. Может, услышит и сейчас. — Я с тобой, — Джереми поднялся с дивана, бережно, но быстро опуская Жана на подушки. Он расправил плечи, и в его глазах зажглась знакомая решимость. — Если понадобится сила. Если придётся удерживать. Или защищать. Ваймак кивнул. Один короткий, резкий кивок. — Идите. Осторожно. Без резких движений. Говорите тихо, как с раненым зверем. Объясните. Если он согласится… если согласится отдать Ната… Он не договорил. Слова были лишними. Рене и Джереми направились к лестнице. Их шаги были почти беззвучными, но каждый из оставшихся внизу слышал их так, будто они били в барабаны. Ступенька. Ещё ступенька. Ещё. Рене протянула руку, почти коснувшись дверной ручки, когда на её плечо легла тяжёлая, тёплая ладонь. Она обернулась. Би стояла позади — в своём неизменном кардигане, с круглыми очками на переносице и мягкой, чуть виноватой улыбкой на губах. Та самая улыбка, которой она встречала каждого нового пациента в своём кабинете. Улыбка, говорившая: «Я здесь, чтобы помочь. Ты в безопасности». Но сейчас от этой улыбки у Рене почему-то похолодело внутри. — Давай лучше я, — тихо сказала Би, убирая руку с её плеча. — Бетси… — выдохнула Рене. Она хотела возразить. Хотела сказать, что Эндрю её не слушает, что он никого не слушает, что она, Рене, хотя бы пыталась, хотя бы знает, как подойти. Но слова застряли в горле. Потому что в глазах Би было что-то такое, от чего спорить становилось невозможно. Джереми, стоявший чуть позади, нахмурился. — Би, ты уверена? Он в таком состоянии, что может… — Я знаю, — перебила Би мягко. — Я знаю, в каком он состоянии. Я видела его в разные годы. Видела злым, видела сломленным, видела почти мёртвым внутри. Но я никогда не видела его таким, как сегодня. И именно поэтому я должна пойти. Она поправила очки и посмотрела на дверь. На нож, торчащий из неё. — Он не причинит мне вреда, — сказала она спокойно. — Может, захочет. Может, попытается. Но не сможет. Потому что я — единственный человек в этом доме, который знает его дольше, чем Нат. Который видел его в приёмной семье. Который вытаскивал его из петли, когда ему было двенадцать. Рене молчала. — И потому что я — психотерапевт, — добавила Би чуть тише. — Я знаю, как говорить с теми, кто не хочет слышать. Как не давить. Как быть рядом, когда слова не нужны. Она шагнула вперёд и положила ладонь на дверь. Не на ручку — просто на дерево, туда, где под слоем краски скрывалась щепка, пробитая ножом насквозь. — Эндрю, — позвала она негромко. — Это Би. Я войду. Тишина. Ни звука. Ни движения. Би кивнула сама себе, будто ожидала этого. — Я вхожу, — сказала она. — Медленно. Без резких движений. Я не буду тебя трогать. Не буду забирать Ната. Просто постою рядом. Хорошо? Секунда. Две. Три. Ничего. Би повернула ручку. Дверь поддалась — не заперто. Только прикрыто. Она толкнула её внутрь, и створка медленно поползла, открывая проём. Рене заглянула через её плечо и увидела. Эндрю сидел на полу у кровати. Спиной к стене, лицом к двери. Колени согнуты, на коленях — Нат. Его голова покоилась на груди Эндрю, руки безвольно свисали вниз. Грудь — развороченная, страшная, но почему-то прикрытая чьей-то футболкой. Наверное, той самой, что была на Эндрю. Сам Эндрю смотрел на дверь. Глаза его были пустыми. Абсолютно. Как у человека, которого нет внутри. Только оболочка, только тело, продолжающее сидеть и держать. В руке он сжимал нож. Второй. Не тот, что торчал в двери. Этот был направлен в их сторону. Би сделала шаг внутрь. — Эндрю, — позвала она тем же мягким, ровным голосом. — Это я. Би. Я пришла не забирать его. Я пришла поговорить с тобой. О том, что можно сделать. Он не ответил. Не пошевелился. Только нож в его руке чуть дрогнул — предупреждение. Би опустилась на корточки прямо у двери. Не приближаясь. Не нарушая дистанцию. — Ты можешь его спасти, — сказала она. Просто. Без нажима. — Есть способ. Только ты можешь это сделать. Но для этого мне нужно, чтобы ты выслушал. Тишина. И вдруг — хриплый, сломанный голос, которого никто из них никогда не слышал: — Убирайся.

Би не ушла.

Би сделала шаг внутрь комнаты.

Воздух здесь был другим — спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом металла и чего-то ещё, неуловимого, страшного. Запахом уходящей жизни. Потом ещё один шаг. Медленно, бесшумно, давая Эндрю каждое мгновение, чтобы остановить её, чтобы метнуть нож, чтобы зарычать, чтобы защитить то единственное, что у него осталось. Он не остановил. Эндрю сидел на полу у дальней стены, прижимая к себе тело Ната, и смотрел на неё пустыми глазами. В этих глазах не было ничего — ни узнавания, ни угрозы, ни жизни. Только бездонная, выжженная пустота. Нож в его правой руке был направлен в её сторону — не угрожающе, не агрессивно. Просто наготове. Как продолжение руки. Как неотъемлемая часть его самого, застывшая в ожидании. Нат лежал у него на коленях, и Эндрю обнимал его так, будто пытался защитить от всего мира. Будто его объятия всё ещё могли удержать ускользающую жизнь. Одна рука поддерживала голову, пальцы перебирали рыжие волосы, и это движение было таким привычным, таким отчаянно-нежным, что у Би перехватило дыхание. Она опустилась на корточки прямо перед ним. Оказалась на его уровне, лицом к лицу. Не касаясь. Не приближаясь слишком сильно. Просто разделяя с ним это пространство, этот момент, эту бездну. — Эндрю, — начала она тихо. Очень тихо. Так, как говорят с ранеными зверями, загнанными в угол и готовыми рвать клыками любого, кто приблизится. — Послушай меня. Есть способ. Он не шевелился. Не моргал. Только смотрел сквозь неё, сквозь стены, сквозь реальность — куда-то в бесконечность, где не было боли. — Ты можешь превратить его, — сказала Би, и каждое слово давалось ей с усилием, потому что она знала, какое чудовищное бремя взваливает на его плечи. — Ты знаешь. Яд, потом кровь. Если сделать это быстро… если успеть… он может вернуться. Тишина. Та самая мёртвая, абсолютная тишина, которая хуже любых криков. Потом — звук. Низкий, вибрирующий, рвущийся из самой глубины груди Эндрю. Рык. Предупреждение. Звериный, первобытный звук, который Би слышала от него только раз в жизни — много лет назад, когда его пытались забрать из приёмной семьи, где ему впервые стало хорошо. Звук раненого животного, у которого хотят отнять детёныша. — Нет, — выдохнул он. Голос был хриплым, сломанным, абсолютно чужим. Казалось, сам воздух с трудом проходит через его горло. — Без спроса. Я не… он не разрешал. Би замерла, боясь даже дышать. — Эндрю, вы не обсуждали это. Ты не можешь знать, хотел бы он… — Он не разрешал! — рявкнул Эндрю, и в этом рыке было столько боли, что у Би сердце сжалось в крошечный, болезненный комок. Его тело напряглось, готовое к атаке, но руки, держащие Ната, остались такими же бережными, такими же нежными. — Я не трогаю без спроса. Никогда. Ты знаешь. Я не… не имею права. Не имею права решать за него. Он смотрел на неё, и в его пустых глазах вдруг мелькнуло что-то живое. Не пустота — бездна. Отчаяние, такое глубокое, что в нём можно было утонуть. Страх — не за себя, а за него. За того, кто лежал у него на руках. И любовь. Любовь, такая огромная, чудовищная, всепоглощающая, что она, казалось, не помещалась в груди, разрывала рёбра, выплёскивалась наружу вместе с каждым судорожным вздохом. — Что если он не захочет? — прошептал Эндрю, и его голос сломался на полуслове. — Что если он… если я сделаю это, а он… он не простит? Что если он предпочёл бы… Он не договорил. Опустил голову, прижимаясь лбом ко лбу Ната. Закрыл глаза. И Би вдруг увидела, как по его щеке, впервые на её памяти, скатилась слеза. Одна-единственная, тяжёлая, проложившая мокрую дорожку на бледной коже. Би смотрела на них и чувствовала, как к горлу подкатывает тугой, горячий ком. Двое мальчишек, прошедших ад. Двое, нашедших друг друга вопреки всему. И сейчас один из них держал в руках решение — дать вторую жизнь или отпустить навсегда. — Эндрю, — сказала она мягко, но твёрдо. — Времени почти нет. Я не знаю точно, сколько он уже… но скоро станет поздно. Навсегда. Ты должен решить. Сейчас. Эндрю не отвечал. Он сидел, касаясь лбом лба Ната, и что-то шептал. Так тихо, что даже Би, с её вампирским слухом, не могла разобрать слов. Только интонации — молящие, отчаянные, разбитые на тысячу осколков. Он просил разрешения. Он уговаривал. Он обещал. Его губы двигались, касаясь губ Ната, и это было похоже на последний поцелуй — и одновременно на попытку вдохнуть жизнь, передать часть себя. Потом он поцеловал его в лоб. Долгим, бережным, прощальным поцелуем — и одновременно первым поцелуем в новой жизни, если всё получится. Если Нат простит. Если вернётся. Он поднял голову. Посмотрел на Би. И она увидела, что в его глазах больше нет пустоты. Там горел огонь. Бешеный, отчаянный, готовый сжечь всё на своём пути, пробить стены, переписать законы мироздания — только бы вернуть его. Только бы не отпускать. — Неси, — сказал он хрипло, и в этом одном слове было всё: приказ, мольба, обещание. — Морфин. Что угодно, лишь бы он не чувствовал боли. И кровь. Много крови. Би кивнула, поднимаясь с корточек. Её тело, напряжённое как струна, наконец позволило себе выдохнуть. — Я мигом. Она вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Остановилась на мгновение, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. В коридоре её ждали Рене и Джереми. Рене — бледная, сжатая в пружину, готовая к действию. Джереми — собранный, но с затравленным взглядом, полным надежды и ужаса одновременно. За ними, внизу, застыла вся гостиная, замерев в мучительном ожидании. — Он согласился, — выдохнула Би, и эти два слова упали в тишину, как капли воды в пересохший колодец. — Рене, неси кровь. Много. Всю, что есть. Джереми, у Дэвида есть морфин, я знаю. Бегом, ради всего святого.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Би вернулась быстро — скользнула в комнату, пропахшую смертью, холодом и медным запахом уходящей жизни. Воздух здесь стоял спёртый, тяжёлый, им было трудно дышать, хотя лёгкие Би давно не требовали воздуха. Но тело помнило. И сейчас оно сжималось от напряжения, едва она переступила порог и увидела их — двоих мальчиков, застывших в последнем, отчаянном объятии посреди этой тёмной, как могила, комнаты. Эндрю даже не поднял головы, когда она вошла. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и Нат лежал у него на руках — так бережно, так непозволительно нежно, будто Эндрю всё ещё надеялся, что своим теплом сможет вернуть его к жизни. Только когда шаги Би стали совсем близкими, Эндрю напрягся. Это было неуловимое движение — каждая мышца его тела подобралась, стала стальной, готовой к прыжку. Он был готов защищать. Даже сейчас. Даже мёртвого. — Это я, — тихо сказала Би, опускаясь рядом на колени. Она двигалась медленно, плавно, давая ему каждое мгновение, чтобы разглядеть её, узнать, остановить, если захочет. — Я принесла. Эндрю кивнул — один короткий, отрывистый кивок, больше похожий на нервный тик. Разрешение. Доверие, которое она не смела нарушить. Которое он давал ей, переступая через все свои инстинкты, через все стены, которые строил годами. Би достала шприц. Её руки — руки, не знавшие дрожи за сотни лет, руки, способные убивать и исцелять с одинаковым хладнокровием — сейчас слегка подрагивали. Она ввела иглу в вену на сгибе локтя Ната. Осторожно, бережно, будто он мог почувствовать боль, будто сквозь пелену смерти до него ещё доходили сигналы этого мира. Пальцы Эндрю, лежащие на запястье Ната, сжались сильнее, когда лекарство вошло в тело. Так сильно, что Би увидела, как побелела кожа под его ладонью. — Этого хватит, — прошептала Би, откладывая шприц в сторону. Звук пластика о деревянную тумбочку показался ей оглушительным в этой мёртвой тишине. — Он ничего не почувствует. Обещаю. Она поставила рядом пакеты с кровью — три литра, тёплые, только что от Рене. Алые, пульсирующие жизнью мешочки, которые сейчас были единственной надеждой. Взглянула на Эндрю. Он смотрел на Ната. Только на Ната. На мир больше не было. Его глаза, обычно пустые и непроницаемые, сейчас горели каким-то безумным, лихорадочным огнём, в котором смешались любовь, отчаяние и первобытный ужас. — Я буду за дверью, — сказала Би. — Если что-то пойдёт не так… если я понадоблюсь… я здесь. Эндрю не ответил. Она вышла, прикрыв за собой дверь с мягким, почти неслышным щелчком, и прислонилась к стене спиной. Холод краски пробрал даже сквозь одежду, но Би не двинулась с места. Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе, к своим столетним инстинктам, к тишине за дверью. За дверью было тихо. Но Би знала: эта тишина обманчива. Там, внутри, за тонкой деревянной преградой, Эндрю Миньярд остался один на один со своими демонами.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

(ВНИМАНИЕ: ДАЛЬШЕ ПОДРОБНЛЕ ОПИСАНИЕ УБИЙСТВА РИКО, ПРОСЬБА ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫХ НЕ ЧИТАТЬ)

В комнате Эндрю сидел неподвижно, и эта неподвижность была страшнее любого крика. Нат лежал у него на руках — такой же тёплый, такой же родной, такой же… пустой. Без него. Без той неуловимой искры, которая делала Ната — Натом. Эндрю медленно, словно во сне, провёл пальцами по его щеке. Кожа была ещё мягкой, ещё живой на ощупь, но под ней не было того внутреннего жара, который всегда притягивал Эндрю, как мотылька к пламени. Он коснулся закрытых глаз — веки даже не дрогнули. Провёл по губам — губам, которые больше никогда не прошепчут его имя. Никогда не скажут «Эндрю» с той интонацией, от которой у него внутри всё переворачивалось. Тело Эндрю, застывшее в этой позе, было подобно натянутой до предела струне. Каждая мышца, каждый сухожилие были напряжены до боли, до дрожи, которая мелкой рябью пробегала по рукам. Он сидел, вцепившись в Ната, и это было единственное, что удерживало его здесь, в реальности, не давало провалиться в чёрную бездну, которая разверзлась внутри с того момента, как сердце Ната остановилось. — Ты обещал, — прошептал Эндрю в тишину. Голос сел, сорвался, превратился в хрип, в жалкое подобие того холодного, ровного тона, которым он обычно разговаривал с миром. — Ты обещал не уходить. Никто не ответил. Тишина давила на уши, заползала в мозг, становилась невыносимой. Эндрю наклонился. Прижался губами к его губам — долгим, отчаянным, жадным поцелуем, пытаясь почувствовать хоть что-то. Тепло. Запах. Вкус. Вкус Ната — такой знакомый, такой родной, въевшийся под кожу за месяцы их близости. Всё было на месте. Всё, кроме жизни. Кроме ответа. Кроме него. — Прости меня, — выдохнул Эндрю в его рот, и его дыхание было единственным тёплым, что осталось между ними. — Если ты не захочешь… если ты не простишь…

Он не договорил.

Он впился зубами в шею Ната.

Яд пошёл в тело — горячей, жгучей, обжигающей волной, которая перетекала из него в Ната через прокушенную кожу. Эндрю чувствовал, как его собственная сущность, его вампирская природа, его проклятие и дар одновременно, переливается в пустые сосуды, растекается по венам, ищет ту самую искру, чтобы разжечь пламя жизни. Он вливал в Ната себя — всего, без остатка, до последней капли. До последней клетки. До последнего вздоха.

Но Нат молчал.

Он не реагировал. Не дёргался. Не выгибался в его руках дугой, как раньше, когда Эндрю касался его шеи губами, когда яд находил немедленный, жадный отклик в его теле. Тогда Нат всегда отвечал — хриплым, срывающимся на стон голосом, выдыхая имя Эндрю, впиваясь пальцами ему в плечи, шепча: «Да, Эндрю. Это да. Ещё».

Сейчас было тихо.

Абсолютно, мёртво, беспросветно тихо.

И в этой тишине, в этом ледяном вакууме, где должен был быть голос Ната, прорвался другой звук.

Смех.

Тихий сначала, едва различимый на грани сознания. Потом громче, наглее, заполняющий голову Эндрю, вытесняющий всё остальное, въедающийся в мозг раскалёнными иглами. Смех Рико Мориямы. Эндрю зажмурился, впиваясь зубами в шею Ната глубже, почти разрывая кожу, пытаясь заглушить этот звук ядом, кровью, болью, чем угодно. Но смех не утихал. Он разрастался, множился сотнями издевательских эхо, бился о череп изнутри, выжигал глаза, раздирал барабанные перепонки. И вместе со смехом пришли картинки. Эндрю видел это так ясно, будто это случилось пять минут назад. Будто он всё ещё стоял в той комнате, залитой чужой кровью, с рвущимся из груди сердцем и одной-единственной мыслью в голове: убить. Убить их всех. Двое вампиров. Первый бросился на него сбоку — Эндрю даже не думал, тело двигалось быстрее мыслей, быстрее инстинктов. Руки сами нашли опору, вцепились в голову, рванули с глухим, животным рыком. Голова отделилась от тела с мокрым, влажным, тошнотворно-хлюпающим звуком. Эндрю услышал, как хрустнули позвонки, как лопнула кожа, как брызнула горячая, липкая кровь, заливая лицо, затекая в глаза, в рот, смешиваясь со слюной. Фонтан алой жижи ударил из обрубка шеи, орошая всё вокруг — стены, потолок, самого Эндрю. Тело ещё секунду стояло, прежде чем рухнуть, и Эндрю, не останавливаясь, уже разворачивался ко второму. Тот попытался бежать. Эндрю догнал его в два шага, почти не чувствуя пола под ногами. Схватил за волосы, оттягивая голову назад, открывая горло. Рванул. Хруст — сочный, влажный, отчетливый, когда ломаются шейные позвонки. Звук рвущейся плоти — кожа трещала, раздираясь под пальцами, мышцы лопались с противным, чавкающим звуком. Брызги крови ударили в лицо, залепили глаза. Эндрю моргнул, и мир на секунду стал красным. Потом он повернулся к дивану. Рико сидел там. Смотрел на него. Улыбался. Эта улыбка — надменная, торжествующая, безумная — врезалась в память, как калёное железо. — Сделай это, — сказал он, и голос его сочился ядом. — Сделай это, Эндрю. Стань монстром, которым тебя всегда считали. Докажи, что я был прав.

Эндрю доказал.

Он не помнил, как оказался рядом. Время спрессовалось в один бесконечный миг. Помнил только хватку — свои пальцы, сжимающие горло Рико. Тёплая, живая плоть под руками. Пульс, бьющийся под большими пальцами — быстрый, испуганный, несмотря на всю браваду. Помнил, как Рико в ответ впился когтями в его предплечья. Глубоко. До кости, до скрежета металла о костную ткань. Когти раздирали старые шрамы, оставленные Дрейком много лет назад — те самые, которые Нат целовал по ночам, касаясь губами каждого рубца, шепча: «Теперь они мои. Вся твоя боль — теперь моя». Кровь Эндрю хлынула из свежих ран, горячая, солёная, смешиваясь с кровью Рико на его собственных руках, заливая рукава, капая на пол тяжёлыми, чавкающими каплями. Он помнил боль. Острую, режущую, невыносимую — и одновременно почти приятную в своей ледяной ясности. Боль возвращала его в реальность, не давала провалиться в беспамятство. Помнил, как Рико дрогнул. Как его надменная, самодовольная улыбка на секунду исказилась гримасой настоящей, животной боли, когда Эндрю сжал пальцы сильнее, перекрывая доступ воздуха, сдавливая трахею.

А потом он начал тянуть.

Медленно. Наслаждаясь каждой секундой. Рико впивался в него всё глубже, когти рвали мясо, скребли по костям, пытаясь вырваться, но силы были неравны. Эндрю чувствовал, как под его пальцами натягивается кожа. Как она трескается, лопается, расходится в стороны. Как обнажаются мышцы — красные, влажные, пульсирующие. Как они начинают рваться, одна за одной, с противным, мокрым треском. Звук рвущейся плоти заполнил комнату, заглушая всё остальное. Мокрый, чавкающий треск раздираемых тканей. Хлюпанье крови, вытекающей из разорванных артерий. Свист воздуха, выходящего из прокушенного лёгкого. Рико захрипел — этот звук застрял у него в глотке, перегороженной пальцами Эндрю, и превратился в булькающее, предсмертное клокотание. Эндрю тянул. Медленно. Неумолимо. Он чувствовал, как хрустят позвонки — один за другим, влажно, тошнотворно, сладко. Шейные позвонки ломались с сухим треском, похожим на хруст переламываемой ветки, но более глухим, более… органичным. Хруст костной ткани, смешанный с чавканьем разрываемых связок и хрящей. Голова Рико начала отделяться от тела. Эндрю видел, как расширяются его глаза, как в них застывает ужас, смешанный с неверием. Видел, как дергается в последней судороге кадык. Как изо рта вытекает струйка крови вместе с последним выдохом.

И финальный рывок.

Мокрый, хлюпающий звук окончательного разрыва. Голова отделилась от тела, и Эндрю на секунду ощутил чудовищную, пьянящую лёгкость в руках. Эндрю сжимал голову Рико в руках, глядя в остекленевшие, уже мёртвые глаза. Смотрел на застывшее на лице выражение — смесь боли, ужаса и той самой надменности, которая не успела полностью исчезнуть. Потом разжал пальцы. Голова упала на пол с глухим, тяжёлым стуком, покатилась, оставляя за собой кровавый след, и остановилась у ножки дивана, глядя пустыми глазницами в потолок. Тело Рико осталось сидеть на диване — обезглавленное, позорное, жалкое. Из обрубка шеи ещё хлестала кровь, заливая дорогую обивку, стекая на пол, образуя тёмную, разрастающуюся лужу. Руки безвольно лежали на подлокотниках, придавая телу гротескное подобие отдыхающего человека.

Король мёртв.

Эндрю вынырнул из воспоминаний, тяжело дыша, всем телом содрогаясь от пережитого ужаса. Яд уже весь вышел. Он сидел, прижимая к себе Ната, и его руки дрожали крупной, неконтролируемой дрожью — не от усталости, не от боли. От ледяного, всепоглощающего ужаса. От осознания, что он, возможно, опоздал. Что Нат никогда не откроет глаза. Что он навсегда останется один в этом мире, полном крови и монстров. — Прошу, — прошептал он, прижимаясь губами к холодной шее Ната, к тому месту, куда только что впрыснул яд. — Прошу…

Никто не ответил.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

За дверью Би стояла, прислонившись к стене, и слушала эту тишину. Слушала, как внутри неё разрывается сердце от беззвучных молитв, обращённых в пустоту. Она закусила губу до крови — солёный, металлический вкус заполнил рот, но она не замечала. И молилась всем богам, в которых не верила, всем силам, которые могли существовать во вселенной, чтобы Нат услышал. Чтобы вернулся. Чтобы этот мальчик, переживший ад на земле, не остался в нём навсегда — теперь уже один, без того, ради кого стоило просыпаться по утрам. Внизу, в гостиной, застыли Лисы. Они ждали. Больше им ничего не оставалось. Только ждать и надеяться. Только смотреть на лестницу и молиться, чтобы дверь наверху когда-нибудь открылась. Вот исправленный и расширенный фрагмент с учётом новой причины смерти Кенго. Акцент сделан на том, как новость о крахе его дела, его системы, его наследия добила уже больного старика сильнее любого физического оружия.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Ночь опустилась на дом Лисов тяжёлым, непроницаемым пологом. За окнами гостиной чернел бесконечный лес, и казалось, что тьма снаружи просочилась внутрь, заполнив каждый угол, каждую щель, каждую человеческую душу.

Никто из них не спал.

Они сидели в гостиной огромной, бесформенной кучей — сбившись в тесный круг, словно стая, пытающаяся согреться в лютую стужу, хотя в доме было тепло. Телесная близость стала единственным якорем, удерживающим их в реальности, единственным доказательством, что они всё ещё живы, всё ещё здесь, всё ещё вместе. На полу, в самом центре этого кокона, застыли Аарон и Кевин. Они так и не разомкнули объятий с того самого момента, как вернулись в дом. Аарон сидел, прислонившись спиной к дивану, ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Кевин прижимался к его боку, положив голову ему на плечо, и его веки иногда дрожали, но глаза оставались открытыми — широко распахнутыми в темноту, в которой мерещились тени. Пальцы Кевина машинально теребили край футболки Аарона, накручивая ткань и тут же расправляя — бесконечный, навязчивый жест, единственное движение, которое он мог себе позволить, чтобы не сорваться в истерику. Аарон, в свою очередь, неосознанно поглаживал его по плечу — широкими, медленными движениями, словно успокаивал раненого зверя, хотя сам нуждался в успокоении не меньше. Элисон так и не сдвинулась с подоконника. Её тело, казалось, приросло к этому месту, стало его частью. Она сидела, обхватив колени руками, и её пальцы мёртвой хваткой вцепились в собственные ноги. Иногда по её телу пробегала мелкая дрожь — нервная, неконтролируемая, и тогда она закусывала губу до боли, чтобы не заскулить вслух. Её взгляд был устремлён в окно, в темноту, но она ничего там не видела — только отражение собственного бледного, осунувшегося лица и огоньков свечей, которые Эбби зажгла в углу комнаты. На диване неподвижно застыл Ваймак. Он сидел, откинув голову на спинку, и смотрел в потолок невидящими глазами. Его грудь вздымалась редко и глубоко — слишком глубоко, будто каждым вдохом он пытался зачерпнуть воздуха за двоих, за троих, за всех, кто был наверху. Руки его лежали по бокам от тела, и только пальцы иногда слабо подрагивали, выдавая внутреннее напряжение, которое он даже не пытался скрыть. Рядом с ним, на том же диване, устроилась Би. Она сидела ровно, с прямой спиной — старая привычка, въевшаяся за столетия. Но её глаза, обычно ясные и спокойные, сейчас были затуманены, устремлены в одну точку на лестнице. Она слушала. Всё время слушала. Каждый шорох, каждый вздох, каждое движение за дверью наверху. И то, что она не слышала, заставляло её сердце сжиматься от ледяного ужаса. Эбби, проверив в очередной раз Мэри в гостевой спальне и убедившись, что та спит тяжёлым, беспамятным сном, наконец спустилась вниз. Её шаги были неслышными, но все в гостиной почувствовали её появление — как будто в комнате стало на одного живого человека больше. Она обвела взглядом гостиную, задержалась на Джереми, Жане, на застывших фигурах Лисов, на Рене, стоящей у лестницы. Она молча подошла к дивану и опустилась рядом с Ваймаком. Её тело, уставшее до ломоты в костях, обмякло, вжалось в мягкую обивку. Она протянула руку и взяла Ваймака за ладонь — просто так, молча, без слов. Он не отстранился. Наоборот, его пальцы сжались вокруг её пальцев, и этот жест стал ещё одним якорем, ещё одной ниточкой, связывающей их всех с реальностью. Джереми сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо, обычно открытое и лучистое, сейчас было серым от усталости и напряжения. Светлые волосы спутались, падали на глаза, но он не убирал их — сил не было даже на это. Телефон в его кармане вибрировал каждые несколько минут, разрывая тишину короткими, настойчивыми сигналами. Сообщения. Одно за другим. Дэн. Мэтт. Остальные Лисы, которые знали. Которые чувствовали, что случилось что-то ужасное. Джереми достал телефон, мельком взглянул на экран, где высветилось очередное сообщение от Дэн: «Джереми, ради бога, ответь. Что случилось? Вы все там? Мы приедем, только скажи». Его пальцы дрогнули, но он не ответил. Не мог. Слова застревали в горле, не желая превращаться в буквы. Как он скажет им? Как объяснит, что Нат… что Эндрю… что они все сейчас висят на волоске? Он сунул телефон обратно в карман и закрыл глаза. А через секунду его тело начало меняться. Это было плавное, почти незаметное превращение — золотая рябь пробежала по коже, мышцы перетекли, кости перестроились. И вот уже на полу, свернувшись огромным клубком, лежал золотистый волк. Огромный, с пушистой шерстью, которая в тусклом свете свечей отливала тёплым мёдом. Волк осторожно, почти невесомо, перетёк поближе к Жану, который сидел, вжавшись в угол, обхватив колени руками и уставившись в одну точку невидящими серыми глазами. Жан даже не вздрогнул, когда огромная морда ткнулась ему в бок. Он только на секунду замер, а потом его тело само, помимо воли, качнулось навстречу теплу. Волк свернулся вокруг него плотным кольцом, укрывая своим телом, своей шерстью, своим дыханием. Огромный золотой зверь положил тяжёлую голову Жану на колени и закрыл глаза, издав тихий, утробный вздох. Жан медленно, словно во сне, опустил одну руку и запустил пальцы в густую шерсть на загривке волка. Другой рукой он продолжал обнимать себя за колени. Его тело постепенно переставало дрожать — крупная, судорожная дрожь, сотрясавшая его с того момента, как они вошли в дом, начала утихать, согретая живым теплом. Он не плакал. Не говорил. Просто сидел, вцепившись в шерсть Джереми, и смотрел в пустоту, позволяя золотому зверю быть его защитой, его стеной, его убежищем. В гостиной снова стало тихо. Тишина, густая и липкая, как патока, заполнила собой всё пространство. В ней тонули мысли, вязли слова, задыхались надежды. Каждый из них застыл в своей позе — позе ожидания, позе молитвы, позе отчаяния. Элисон на подоконнике, с побелевшими пальцами, вцепившимися в колени. Аарон и Кевин на полу, слившиеся в одно целое. Ваймак, Би и Эбби на диване, держащиеся за руки, как дети в тёмной комнате. Золотой волк, обвившийся вокруг Жана, и сам Жан, уткнувшийся лицом в тёплую шерсть. И тишина. Только дыхание. Только редкие, приглушённые всхлипы, которые никто не хотел замечать. Только вибрация телефона Джереми в кармане его куртки, валяющейся на полу — Дэн и Мэтт продолжали писать, продолжали надеяться на ответ. А потом тишину разорвал звук. Хрип. Сдавленный, горловой, невозможный звук, вырвавшийся из груди Рене. Она стояла у лестницы — всё там же, где и несколько часов назад. Её тело, до этого неподвижное, как статуя, вдруг дёрнулось. Голова резко вскинулась, глаза широко распахнулись, став абсолютно чёрными — вампирское зрение включилось на полную мощность, сканируя пространство, которое никто из них не видел. — Рене? — подал голос Ваймак, подаваясь вперёд. Рене не ответила. Она смотрела сквозь стены, сквозь реальность, сквозь само время. Её тело выпрямилось, руки повисли вдоль тела, пальцы мелко задрожали. Все замерли. Даже волк поднял голову с колен Жана, навострив золотые уши. Рене моргнула. Ещё раз. Ещё. Её лицо побледнело ещё сильнее — если это вообще было возможно. А потом она выдохнула: — Кенго мёртв. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Никто не шелохнулся. Никто не дышал. — Что? — переспросила Элисон, и её голос сорвался на хрип. — Что ты сказала? Рене повернулась к ним. Её глаза, вернувшие свой обычный цвет, были полны какого-то странного, неземного света — смеси удивления, облегчения и благоговейного ужаса перед иронией судьбы. — Кенго Морияма, — произнесла она отчётливо, будто сама пыталась поверить в эти слова. — Мёртв. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. — Что? — переспросил Ваймак, подаваясь вперёд. — Как? Когда? — Только что, — голос Рене был хриплым, сломанным. — Ичиро стоял над ним. Кенго… он умирал, и Ичиро смотрел на него. Жан дёрнулся в коконе из золотой шерсти. Волк заурчал громче, прижимая его сильнее, но Жан всё равно сел, высвобождая руки, и его серые глаза, до этого пустые, вдруг вспыхнули лихорадочным огнём. — Он болел, — сказал Жан, и его голос прозвучал хрипло, каркающе, будто он не пользовался им несколько дней. — Говорили, что это какая-то коррозия. Что его магия… или что-то в нём самом… разъедает его органы. Его пытались лечить, но ничего не помогало. Он таял на глазах. Рене посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Его не просто съедала болезнь, — тихо сказала она. — Ичиро стоял рядом и держал в руках пустой пузырёк. Тишина в комнате стала абсолютной. Ледяной. Все смотрели на Рене, и в их глазах читался один и тот же вопрос. — Ты хочешь сказать… — начал Ваймак. — Я не хочу ничего говорить, — перебила Рене. — Я просто говорю, что видела. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Кенго мёртв, — повторила она. — А Ичиро… Ичиро теперь глава клана Морияма. Жан издал странный звук — не то смешок, не то всхлип. — Ичиро, — прошептал он. — Ичиро, который ненавидел Рико. Который терпеть не мог его методы. Который всегда был… другим. Тихим. Умным. Расчётливым. Он посмотрел на Рене, и в его глазах плескалась надежда, которую он боялся впустить внутрь. — Что это значит? Что теперь будет? Рене покачала головой. — Я не знаю, Жан. Я не знаю… Она перевела взгляд на лестницу, на дверь наверху. В гостиной снова повисла тишина. Тяжёлая, липкая, полная вопросов, на которые не было ответов. Где-то наверху, за закрытой дверью, Эндрю боролся за жизнь Ната. А здесь, внизу, Лисы сидели в темноте и пытались понять, что им делать с новым миром, который рушился и перестраивался у них на глазах. Золотой волк тихо зарычал, прижимая к себе Жана ещё крепче. Эбби уткнулась лицом в плечо Ваймака. Би закрыла глаза и принялась считать про себя.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Серый, болезненный свет начинающегося дня просачивался сквозь щели в шторах, окрашивая коридор в призрачные, полупрозрачные тона. За окнами резервации просыпались птицы — глупые, беззаботные твари, которым не было дела до горя. Их щебет звучал кощунственно, неуместно, будто сама природа насмехалась над теми, кто застыл в этом доме в мучительном ожидании. Рене поднялась по лестнице медленно, каждый шаг давался ей с трудом. Её тело, лёгкое и сильное от природы, сейчас казалось налитым свинцом. Она остановилась перед дверью, из которой всё ещё торчал нож — молчаливое предупреждение, красная линия, которую она снова собиралась переступить. Подняла руку. Постучала. Три коротких, тихих удара костяшками о дерево. — Эндрю, — сказала она негромко, прижимаясь губами к щели между дверью и косяком. — Я пришла сказать. Кенго мёртв.

Тишина.

Рене прислушалась, затаив дыхание. Там, внутри, едва слышно скрипнули половицы — кто-то пошевелился. А потом снова тишина. Она почти физически ощущала его присутствие за этой дверью — его боль, его отчаяние, его окаменевшее горе. Но он не ответил. Не подошёл. Не открыл. Рене постояла ещё минуту, прижимая ладонь к двери, словно пытаясь передать ему часть своего тепла через дерево. Потом развернулась и спустилась вниз, оставляя его одного. Внутри комнаты Эндрю сидел на полу, привалившись спиной к стене, и Нат лежал у него на руках. Когда голос Рене затих, когда шаги за дверью стихли, Эндрю медленно, словно через силу, кивнул в пустоту. Короткое, отрывистое движение головы, которое никто не видел. Согласие. Принятие. Безразличие.

Кенго мёртв.

Эти слова эхом прокатились где-то на периферии сознания, но не задели ничего внутри. Потому что внутри уже ничего не было. Только выжженная, мёртвая пустота.

Эндрю закрыл глаза.

И в этой темноте, под опущенными веками, не было ничего, кроме него и Ната. Нат, который лежал в его руках, прижимался щекой к его груди, занимал своё привычное место — то самое, которое никто и никогда не мог занять. Нат, который не дышал.

Не дышал.

Грудная клетка Эндрю, прижатая к спине Ната, не чувствовала движения. Ни вздоха. Ни выдоха. Только холодная, пугающая неподвижность.

Не помогло.

Всё, что он сделал — яд, кровь, молитвы, которые он никогда никому не возносил, — ничего не помогло. Нат оставался мёртвым. Холодным. Пустым.

Может, он опоздал.

Мысль вползла в сознание холодной змеёй, сворачиваясь кольцами вокруг позвоночника. Может, пока он сидел здесь, запершись, как идиот, прижимая к себе мёртвое тело и слушая собственное сердцебиение, время ушло. Может, если бы он открыл дверь сразу, если бы позволил Би войти раньше, если бы не тратил эти бесценные минуты на пустые уговоры самого себя…

Может, он сделал что-то неправильно.

Яд. Может, недостаточно. Может, слишком много. Может, надо было иначе. Глубже. Сильнее. Быстрее. Он не знал. Он никогда никого не превращал. Он умел только убивать. Только разрушать. Только отнимать жизнь, а не давать её.

Он не знал.

Одно он знал точно. Знал каждой клеткой своего тела, каждой каплей вампирской крови, текущей в жилах. Он виноват.

Виноват.

Это слово пульсировало в голове в такт ударам сердца. Виноват. Виноват. Виноват.

Он не защитил.

Там, в доме Веснински. Он должен был быть быстрее. Должен был почувствовать угрозу раньше. Должен был убить их всех до того, как они коснулись Ната. До того, как они… сделали это. А он не успел. Он был рядом, в соседней комнате, и не успел.

Ничтожный.

Его пальцы, до этого неподвижно лежащие на теле Ната, дрогнули.

Бесполезный.

Он чуть не навёл опасность на семью. На всех них. Убив Рико, он подписал им смертный приговор. Кенго должен был прийти. Должен был уничтожить их всех — медленно, методично, с наслаждением. И только слепая случайность, только больное сердце старого ублюдка спасли их. Не он. Не его сила. Не его решение. Просто повезло.

Ничтожный. Бесполезный. Опасный.

Эндрю поднял руку.

Движение было медленным, почти невесомым — словно он боялся спугнуть тишину, боялся разрушить последнее, что у него осталось. Его пальцы, дрожащие мелкой, неконтролируемой дрожью, коснулись лица Ната. Он провёл по его щеке. По холодной, бледной коже, которая ещё сохраняла память о жизни, но сама уже не жила. По скуле, острой, выступающей. По закрытым глазам — веки не дрогнули под его прикосновением. Потом пальцы скользнули ниже. К шрамам. Эндрю знал их все. Каждый. На ощупь, на вкус, на память. Он провёл подушечками пальцев по тонкой линии на подбородке. По неровному рубцу на шее. По длинному, рваному следу — от когтей. Эндрю водил по шрамам пальцами снова и снова, будто пытаясь выучить наизусть, будто надеясь, что через эти метки сможет передать ему часть себя, часть своей силы, часть своей жизни.

Но Нат молчал.

И Эндрю, прижимая его к себе всё сильнее, закрыл глаза и провалился в темноту, где не было ничего, кроме тишины и холода.

Он умер вместе с Натом.

Всё, что осталось от Эндрю Миньярда — это оболочка. Тело, которое ещё дышало, ещё двигалось, ещё сжимало в руках самое дорогое, что у него было. Но внутри не осталось ничего. Только пустота. Только выжженная земля. Только мёртвое сердце, которое билось лишь по инерции, не в силах остановиться и присоединиться к тому, ради кого стоило биться. Где-то в другом конце дома, в гостевой спальне, Мэри Веснински наконец-то очнулась. Эбби сидела рядом с ней, держа её за руку, когда до женщины дошло. Когда сквозь пелену лекарств и шока пробилось осознание. Когда она увидела лица вокруг — бледные, заплаканные, полные сочувствия и ужаса — и поняла.

Её сын. Её Натаниэль. Тот самый рыжий мальчик… мёртв.

Мэри закричала.

Этот крик не был громким. Он был хриплым, надорванным, вырывающимся из самой глубины груди вместе с последними остатками сил. Она согнулась пополам, вцепившись руками в живот, и её тело сотрясали крупные, судорожные рыдания. Слёзы текли по щекам, падали на одеяло, на руки Эбби, которая обнимала её, прижимала к себе, гладила по спине и шептала что-то бессвязное, успокаивающее, бессмысленное. — Ниэль — выла Мэри, захлёбываясь слезами. — Мой маленький мальчик… Она плакала навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь, отдаваясь горю полностью, без остатка. И Эбби плакала вместе с ней, потому что не могла иначе. Потому что женское горе — оно заразительно. Потому что терять детей — это противоестественно, это неправильно, это ломает мир под корень. В резервации, в другой комнате, Джереми сидел на полу, прижимая ладони к лицу. — Как это случилось? — голос Дэн дрожал, срывался. — Джереми, скажи мне, как это случилось? Мы же… мы же только начали… мы только стали семьёй… Мэтт что-то говорил, глухо, неразборчиво, и Джереми слышал, как он плачет — взахлёб, по-мужски, не стесняясь слёз. А Джереми сидел и слушал. Слушал их боль, их отчаяние, их горе, которое эхом отдавалось в его собственной груди. И не знал, что сказать. Потому что слов не было. Потому что никакие слова не вернут Ната. Потому что мир стал меньше и темнее без этого рыжего мальчика с синими глазами. — Я не знаю, — прошептал он наконец. — Я просто… я не знаю. Золотой волк, которым он был всего пару часов назад, исчез. Остался только Джереми — уставший, разбитый, с красными глазами и трясущимися руками. Он сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел в одну точку, позволяя слезам течь по щекам, не вытирая их. Рядом, прижимаясь к его боку, сидел Жан. Его серые глаза были сухими — он выплакал всё, что мог, несколько часов назад. Но рука его лежала на плече Джереми, и пальцы иногда сжимались, напоминая: я здесь. Ты не один.

Но Эндрю не было до них дела.

Он сидел в своей тёмной комнате наверху, прижимая к себе мёртвое тело Ната, и его пальцы всё ещё гладили шрамы на его лице. Снова и снова. Как заведённый механизм. Как молитва. Как последнее «прости». Он не слышал криков Мэри. Не слышал плача Дэн и Мэтта в телефоне Джереми. Не слышал шагов внизу, не слышал голосов, не слышал ничего. Он слышал только тишину. Только отсутствие дыхания Ната. Только собственное сердце, которое билось в такт одному-единственному слову:

Виноват. Виноват. Виноват.

Эндрю Миньярд умер вместе с Натом.

И никто не знал, сможет ли он когда-нибудь вернуться.