Пустыня надежд

Там, где палящие лучи касаются нагретого песка, где ветер гонит сухие волны, поднимая пыль с барханов, лежит хрупкое тело, укрытое тканью, выцветшей от солнца. Измотанное, обожженное, оно казалось совсем лёгким, словно перо, вырванное в бою.  Кожа на губах треснула, под ресницами пыль и соль от слёз. Омега не шевелится. Только дрожит еле заметно, когда ветер касается разгоряченного лба. Вдох— труд. Выдох— молитва. Он бежал. Бежал так, как никогда до этого. Прочь от воплей его попутчиков, от звука рассеченной плоти, от запаха крови, смешанного с пылью. От чёрных платков фатихов, что не знали жалости.  Пустынное племя, скрывающееся в шатрах под песочными бурями. Имя, которое шептали с опаской под покровом ночи, когда языки пламени поднимались в небо, озаряя багряным блеском лица сидевших. Виновники множества смертей. Они не искали золото. Им нужна была пища, вода и оружие. Всё то, что можно было добыть, нападая на караваны. Их атаки были внезапными. Когда тени фатихов ложились на песок, никто не выживал. Они всегда добивали. Всегда. Но в каждом правиле есть хотя бы одно исключение. Омега, который не должен был выжить. Помогло лишь чудо. Они напали в полдень. Когда солнце жарит кожу и разум. Первые стрелы вонзились в ведущих, затем началась резня. Один из них растерялся, когда, потянув за платок, увидел копну белых волос, вместо привычной черноты. На секунду замешкался. Удивился. Этого времени хватило, чтобы скрыться. Спрятаться за толпой. Ускользнуть. Убежать так, что в лёгких закололо. Выжить.  Сутки. Долгие, мучительные сутки он блуждал без еды и воды. Вслушивался в пустоту, надеясь на то, что за ним нет погони. Иногда ему казалось, что его кто-то зовёт, что за ним кто-то бежит. А это пустыня шептала: ложись, всё равно не спасёшься. Но он её не слушал. Цеплялся за надежду. За каждую крупицу влаги. За каждый вдох. И был вознаграждён.  В самом центре золотого бескрайнего моря, за очередной возвышенностью, скрытая маревом, начала вырисовываться тень. Неясная, еле заметная. Будто в глазах мерещится. Омега замер. Сердце застучало где-то в горле. Захотелось проскулить, но голос и вовсе пропал. Где-то затерялся.  Лишь бы не мираж. Ноги непослушно заплетались, кожа пылала под солнцем, что давило на макушку. Он шёл, не сводя взгляда с горизонта. Там, сквозь горячий воздух, вырисовывались зелёные силуэты пальм, возвышающихся над плоской гладью… воды? Настоящей воды? Омега моргнул.  Сделал шаг, затем ещё один. И ещё. Каждый давался с трудом. Песок будто затвердевал под ногами, цеплял, не хотел отпускать. Пальмы не исчезали. Они становились всё ближе. Пульс гремел в ушах, пока губы раскрылись в немой мольбе. — Пожалуйста… Он не дошёл. В глазах потемнело, а тело само опустилось на колени. Омега упёрся руками, затем локтями. Совсем без сил. Ногти вонзились в песок. До воды каких-то сто шагов. Может, меньше. Он вытянул руку, пытаясь дотянуться до спасения, но рухнул лицом вниз.  Сделал последний выдох, после которого окончательно отключился. Песок укрыл его, ветер прошёлся по телу. Всё утихло. Но пустыня коварна. И судьба не всегда идёт на поводу у обстоятельств.  Сначала послышался глухой топот. Много шагов в песке, рядом с ухом. Потом голоса. Приглушённые, хриплые, настороженные. Кто-то резко что-то бросил, коротко, в приказном тоне. Тонкие тени скользнули по лицу зажмурившегося омеги, закрывая собой солнце. Один из всадников подошёл ближе. Пыль от шагов ударила по щекам. Он опустился на корточки, потянулся рукой к шее, нащупывая пульс. Омега не проснулся, но от прикосновения вздрогнул.  — Живой, — пробормотал альфа. Ещё один подошёл с боку и, поднимая взгляд вверх, чтобы увидеть дозволение, осторожно откинул платок с головы. Белые волосы тот час рассыпались по горячему песку, ослепляя присутствующих своим блеском. На фоне золотистой поверхности это выглядело точно шёлк на земле. Вокруг повисла тишина. — Это он… — кто-то выдохнул. — Ваше Высочество, это тот самый… Одно движение руки. Двое крупных альф подошли, осторожно подняв бесчувственное тело. Он был лёгким. Хрупким, но не тонким. И только дрожащие ресницы выдавали, что в нём всё ещё была жизнь.  — В шатёр его, — отрывисто бросил всадник с тёмными глазами, — и зови лекаря.  Внутри шатра было чуть легче, чем снаружи. Тканевые стены дрожали от зноя и густого воздуха. Слуги громко смачивали мягкие ткани в спасительной жидкости, отжимали с силой и лёгкими касаниями проводили по белой коже омеги, что по-прежнему не пришёл в себя. Спал мирно, будто дитя, выброшенное волнами посреди пустыни.  Над ним склонилась фигура, высокая и широкоплечая. Альфа с тёмными, пронзительными глазами, загорелой кожей и чёрными волнистыми волосами, что прикрывали ему челюсть. Он не отходил. Ни на шаг, ни на миг. Следил за тем, как слуги осторожно вытирали пыль и соль с тела. Стоял, словно страж. Шатёр чуть дрогнул, ткань за спиной раздвинулась, впуская молодого альфу. Он ниже ростом, но с оружием. Его плечи были напряжены, а голос выдал поспешно: — Ваше Высочество, нужно как можно быстрее сообщить об этом вашему отцу.  Но фигура у ложа не шелохнулась, лишь подняла руку, призывая к тишине. — Нет надобности в спешке, — голос сдержанный, низкий, с хриплым звучанием. Он медленно опустился на край постели, ладонью откинул с мокрого лба прилипшую белую прядь волос. Зачёсывая её назад, позволил пальцам на миг задержаться.  — Я нашёл его, — выдохнул. Глаза альфы потемнели. Рука дрогнула от осознания.  — Он, наконец-то, мой. Пророчество сбылось.