ain't never rep a set

В свое время переезд из Лос-Анжелеса дался Саймону непросто — Нью-Йорк никогда ему не нравился. По разным причинам — например, потому что юношеские годы слонялся по крошечным провинциальным городам Канады и северных Штатов, пока набивал шишки — и в итоге привык к тишине небольших малоэтажных серых квартирных комплексов, салатно-зеленых парков с дорожками из гравия и автобусным поездкам в Walmart за лосьоном для ободранных коленок и свежими невкусными апельсинами. Онтарийский Лондон с «рыцарями», пенсильванский Эри с «выдрами», снова онтарийский Кингстон с «Фронтенакс» — все это были города, в которых Саймон жил, считай, ребенком — они не были большими, глянцевыми, шумными, некоторые районы казались вымершими, восставали из пепла только по выходным и праздникам. С окончательным переездом сначала в нью-гэмпширский Манчестер, а потом в калифорнийский Онтарио, такой же небольшой городок, Саймон навсегда привязался к пригородам, поселкам и тишине. Вот почему на три страны — Штаты, Канаду и Британию — придумали семь названий городов, а? Лондон есть и в Канаде, и в Британии; Манчестер — и в Британии, и в Штатах; Онтарио — есть и в Канаде, и в Штатах, и во всех этих местах Саймон играл, поэтому каждый раз, когда ему нужно было поговорить с кем-то о своей карьере, то диалог напоминал что-то вроде шутки из пивных американских ситкомов, за которую сценаристу не заплатили: — И какого это было — играть в Лондоне? — Новая арена очень красивая, жаль что хоккей там на не на таком высоком уровне и практически никому не интересен. Было бы круто, если бы клуб продолжали спонсировать и он продолжал существовать. — О чем ты, у Онтарио собственная хоккейная лига, там семнадцать команд из Онтарио, Лондон живет хоккеем. — А, ты про канадский Лондон. Я про британский. — В Британии есть хоккей? Если вас еще не надорвало от абсурдности ситуации, то у Саймона есть еще пример: — Ого, Манчестер занимает первое место в лиге по реализации меньшинства, давно не видел от них такого. — О чем ты, Манчестер не существует уже лет пять. — Да вот же он в таблице. — Что это за команды, «Данди», «Ноттингем», «Глазго»? — Это британская хоккейная лига. — Совсем забыл, что там тоже он есть. — Я родом из Манчестера. — Так ты американец? — Блять. Лос-Анжелес не был крошкой — но город был размазан по побережью, как жирный квадратик подтаявшего масла по горячему белому тосту. Можно было прыгнуть в тачку и ехать по нему так бесконечно долго, врубив на всю Ocean Drive, спустив крышу кабриолета и дав плей-оффной шевелюре трепаться под пальцами теплого солоноватого ветра, когда вокруг — чистейшая американская мечта, пальмы, ровный темный сочный асфальт, неоновые вывески, пляжи, высотки и коттеджи богатых районов, низкие влажные долины и снова — бесконечные шоссе, жечь бензин на которых Саймону было одно удовольствие. Город не притянул Саймона к себе климатом, уровнем жизни, обстоятельствами, которые заставили бы полюбить это место как настоящий дом — он был живым, словно если можно было накрыть его рукой, то где-то чуть выше центра безымянным пальцем можно было почувствовать ритмичный алый пульс, бьющийся прямо в подушечку пальца. В Эл-эй Саймон всегда дышал полной грудью — и не потому что там был морской воздух, благоприятно влияющий на трижды переломанный нос Саймона — там было что-то такое, что каждый раз, когда он выходил с тренировки, из дома, из кафе, откуда угодно — он гладил глазами небо и улыбался, как тяжело ему ни было в данную минуту. Он частенько слышал от знакомых и незнакомых, что дом — это место, где ты родился и вырос, но в Манчестер — который британский, в Англии, в графстве Биг Манчестер, между Ливерпулем и Ноттингемом — тоже между британскими, не путайте, а то мало ли — в тот самый Манчестер Саймон не хотел бы возвращаться никогда. Маршалл, шоколадный лабрадор Тайлера Сегина, проснулся, открывая очаровательные карие глазки, и тут же материализовался рядом с Саймоном, который жарил стейки. Вагю было слишком жирным блюдом для их компании, пьющей «Белого Когтя» по семьдесят центов за банку на скидке, чикагской вырезки в мясной лавке не нашлось, поэтому Саймон, загипнотизированный бесшумной работой вытяжки, в одной руке держал щипцы для мяса, а во второй — термометр, чтобы приготовить мясо в диапазоне medium-well. Тайлер брал Маршалла с собой везде — и под «везде» подразумевалось «прям совсем везде», но пес уже привык к тому, что его хозяин, не чающий в нем души, потащит его и на трехчасовой перелет из Далласа в Нью-Йорк, чтобы увидеться с лучшим другом. Ах да, Нью-Йорк. Саймону здесь не нравилось. У него были апартаменты в семьсот пятьдесят квадратных футов на четвертом этаже просто отличного жилого комплекса в самом центре города, в Манхэттене — всего каких-то двадцать минут прогулочным шагом — и он мог оказаться на Таймс-сквер, чтобы зайти в Dunkin и обратно возвращаться уже полчаса с большим трудом после дюжины съеденных пончиков, до «Мэдисон-сквер-гарден» тоже было меньше часа на автомобиле, намного быстрее — на метро, но клуб не разрешал своим спортсменам пользоваться метро в игровые дни — и поэтому приходилось расчехлять своего свеженького немца и задорно стоять в пробке вместе со всеми. И в Нью-Йорке все было так — интенсивно, истерично, но медленно, раздражающе медленно. Все постоянно куда-то неслись, бежали, летели, спотыкались, вставали, снова бежали, гудели клаксоны автомобилей, верещали сирены экстренных служб, трещали вывески заведений, раздавались бесконечные голоса — и это отталкивало Саймона, который привык к тишине. Семьдесят по Цельсию на термометре, воткнутом в мясо — черт возьми, проебал момент и пережарил стейк. Маршалл многозначительно посмотрел на него внимательными хитрыми глазками. — Окей, приятель, это судьба, — Саймон вздохнул, снял мясо со сковороды и выложил его на деревянную разделочную доску, чтобы дать ему остыть. — Главное ничего не рассказывай Тайлеру, иначе меня прикончат, лады? Лабрадор с совершенным пониманием ситуации едва кивнул Саймону, разваливаясь на полу около холодильника и дожидаясь, пока Райли угостит его мясом, а сам Саймон, отрегулировав вытяжку так, чтобы она шумела еще меньше, бросил на раскаленную сковородку еще один кусок. Вообще весь вот этот лазарет, что собрался у него дома, здесь был только для того, чтобы поддержать Саймона. Не сказать, что у Райли что-то случилось — просто у «Рейнджерс» настали не самые лучшие времена, в которые команду придется повести именно Гоусту. Все не настолько драматично — все еще оставался основной костяк раздевалки, не разбежалось первое звено, не уволили тренерский штаб, они пока что не на самом дне турнирной таблицы, но кое-что — все-таки произошло. Разговоров об этом ходило много, но такие вещи никогда не обсуждались вслух, потому что когда команда говорит об увольнении кого-то — она подразумевает это; а Джейкоб Труба — это последний человек, чье увольнение могло бы помочь «Рейнджерс». В НХЛ на протяжении всего существования лиги было много таких сделок. Легенды, благодаря которым клуб зашибал нереальные деньги и приобретал трофеи в свою копилку, становились неподъемно дорогими клубу — и от них избавлялись. Не был защищен никто — ни топ-один лицо франшизы, ни топ-пять бомбардир всей лиги, ни топ-девять защитник, ни голкипер номер один, ни бессменный капитан, ни воспитанник клуба — при определенных обстоятельствах могли обойти даже галочку «обмен только с согласия игрока» в его контракте, лишь бы избавиться от дорогого актива. НХЛ в первую очередь была хорошо отлаженным бизнесом, обеспечивало сферу деятельности рабочими местами, давало рядовым американцам досуг по вечерам — а уже потом затрагивала честь, достоинство, цвета клуба. Саймон считал, что спорта в Америке не было. Была красивая игра — футбол, регби, хоккей, баскетбол, но спорта — культуры болельщиков, ультрас — не было. Играть можно и при пустых трибунах чисто для телевизионной трансляции, играть можно и на маленьких стадионах, играть можно и плохо — но главное играть за свои цвета, оставлять себя на льду до последнего. Воспитанный в другой культуре, где на перешедшего из «Манчестер Сити» в «Манчестер Юнайтед» игрока открывали охоту за головами болельщики сразу двух клубов, Саймон понимал — в этой лиге все делается ради денег, иногда — даже не руками игрока, а руками высшего руководства. Маршалл приоткрыл глаза, и Саймон, все это время смотревший на собаку — но при этом смотревший куда-то сквозь нее — встрепенулся. На это раз стейк получился ровно таким, каким хотел Саймон, а после первой удачной попытки и все остальные — должны были пройти ровно. Шоколадный лабрадор получил свой желанный кусочек мяса, жадно проглотил его и завалился спать у урчащего холодильника, а Саймон вспомнил, что у него, так-то — гости дома. Из-за всей этой ситуации с Джейкобом он не очень хорошо спал последние несколько дней. Труба был ему ближе, чем многие хорошие друзья — ведь это он когда-то помог нелюдимому одичавшему Саймону влиться в бесконечно перестраивающийся «Рейнджерс». Джейкоб не видел его странным или замкнутым — общался с ним, как со всеми остальными, а когда улыбчивые канадцы и развеселые американцы натыкались на холодную стену перед суровым Саймоном, то Труба был первым, кто спешил объяснить новому собеседнику Райли, с чем ему предстоит иметь дело. Если репутацию на льду Саймон себе строил сам, то вот отношение к себе в раздевалке было вне его контроля — и именно Джейкоб подтянул его к себе, год за годом резервируя для него должность альтернативного капитана, с которой Саймон справлялся просто отлично. Но теперь Джейкоб был продан «Анахайму» — и это было еще и так охуительно далеко от Нью-Йорка, что казалось, что они с ним не увидятся через несколько недель, когда календарь столкнет их команды лоб в лоб, а Джейкоб — ну типа умер, что ли. Все произошло так стремительно, что с Трубой даже толком не успели попрощаться. Ноябрь в лиге был тяжелым месяцем — они только начинали сезон, но прошло уже достаточно времени, чтобы нужно было принять какие-то судьбоносные решения. Например — продажа капитана. И подписание ужасающе дорогого русского голкипера Игоря Шестеркина на ебанутые восемь лет и не менее ебанутые девяносто два миллиона долларов. Наверное, Саймон не хотел об этом говорить. Только если полностью анонимно. Грамотный голкипер — это половина команды, особенно той, что хочет взять в конце сезона хоть какие-то трофеи. Но грамотный капитан, термометр температуры раздевалки, связующее звено между тренером и игроками, душа и сердце, если хотите — это больше, чем половина команды. Грузики на весах для Саймона лежали неровно, но энтропия делала свое дело, разрушая остатки признаков нахождения Трубы в клубе, в котором он играл последние пять лет. Все это ложилось на его плечи и оставалось на них тяжелым грузом — и его друзья, какими придурками они бы ни были — прекрасно это понимали, поэтому сегодня каждый из них пролетел до Нью-Йорка от полутора до четырех часов, чтобы поддержать Саймона и дать ему возможность отвлечься от дурацкой рутины — и бахнуть шотландского «Блю Лейбл» от «Джонни Уокера», закусив при этом фирменными стейками Саймона с чесночным маслом, розмарином и мятым снежным горошком. Студия была самой просторной комнатой в доме Саймона — иногда он не уходил в спальню для того, чтобы поспать, а оставался на диване, потому что темное воздушное пространство казалось ему уютным. Если привалиться бедром к самому краю угловой столешницы, выглядывая из-за кухонного гарнитура, то можно увидеть лаундж — низкий диван перед электрическим камином и телевизором над ним. Низкий кофейный столик — почти вся мебель в этой квартире была предоставлена арендодателем и была темной, Саймону просто не хотелось эмоционально привязываться к этому месту и покупать сюда что-то серьезное — был заставлен всякими закусками и перемазанными янтарем виски хрустальными роксами. Бред Маршанд — его хороший знакомый еще с молодежки и игрок «Флориды» — предпочитал низкому мягкому дивану мешок-фасолину, с которого он постоянно сползал, а потом, мучительно-раздражающе шурша начинкой кресла, влезал обратно, скрещивая ноги и постоянно опираясь на левый бок — в прошлом матче защитник «Тампы» кинул его об борт и отправил досрочно отдыхать в середине третьего периода. Тайлер Сегин — владелец шоколадного Маршалла, игрок «Далласа» — был для Саймона другом «в радости», ведь с Таем они никогда старались не грузить друг друга чем-то серьезным — любить Тайлера от этого меньше Саймон не переставал. Голова Сегина уже лишилась белой повязки, но из-за сотрясения врач команды оформил ему предписание посидеть на скамейке матч-другой. Сидни Кросби — абсолютная легенда «Питтсбурга» и, пожалуй, один из самых близких людей для Саймона с того момента, как Райли переехал в Северную Америку — всегда сидел на его диване так, словно находился у себя дома — развалился в самом углу дивана, положив руки на спинку и подлокотник одновременно, закинув ноги на нижнюю полку кофейного столика. Они о чем-то болтали, но Саймон слишком зонировался в себе, чтобы вспомнить хоть одно произнесенное ими слово — и парни знали, что Саймону иногда нужно побыть с самим собой, даже если он находился в шумной компании. — Ты ебанная боль в заднице, — ворчал Маршанд — они уже что-то не поделили с Кросби, Саймону показалось, что пульт от телевизора — ведь они собирались посмотреть несколько матчей очередного тура АПЛ и поболеть за обожаемый «Юнайтед». — Конечно, конечно, — в уютной обстановке Сидни из хоть и улыбчивого, но серьезного мужчины становился дурачком — и мог переключаться в этой способности по щелчку, меняя маски одну за другой. — Сидел бы молча, я серьезно, — фыркнул Кросби. — Ну так я и сижу, в отличие от тебя, — пульт наконец появился в руках Маршанда, и тот перевалился через черный бим-бэг, чтобы открыть Sky Sports, на котором показывали мультикаст АПЛ. — На скамейке запасных? — хихикал Сид. — Уф-ф-ф, — Тайлер даже на несколько секунд отвлекся от печатания в телефоне, хотя его сложно было заставить отреагировать даже на шуточный конфликт, — жестоко. — Посмотрим, будешь ли ты защищать честь Канады на Чемпионате мира с такой же резвостью, — Кросби махнул ногой в сторону Бреда, и хоть Саймон не видел всей потасовки, но понимал, что Маршанд, скорее всего, взял свое щекоткой, которую капитан «Питтсбурга» ненавидел. — В отличие от некоторых, — и камень был брошен здесь только в единственный огород — огород Кросби, — я планирую быть на работе до самого июня. Саймон снова нырнул в закуток кухни для того, чтобы бросить на готовый стейк полусферу чесночного масла. В любой лиге были команды высшего эшелона, команды с богатой историей, легенды этих клубов и игроки, которые могли похвастаться гораздо более внушительной фанатской базой, чем, например «Сиэттл» или «Юта» — совсем юные клубы НХЛ, созданные в последние несколько лет. И Сидни — был одним из таких игроков. Верный цветам своей страны, верный одному клубу, потрясающе талантливый, техничный игрок с бескрайней харизмой — он завоевал сердца миллионов до того, как завоевал какие-то трофеи с клубом, сборной или откусил индивидуальных достижений. Тем не менее, лассо «легенды клуба» душило его и не давало встать с места, чтобы отправиться куда-то, где он сможет выиграть кубок Стенли. Ну или хотя бы выйти в плей-офф для разнообразия — получить шесть-двенадцать лишних матчей для того, чтобы подвигать задеревеневшие косточки топа бомбардиров за все времена. Это происходило по разным причинам — старый состав, несыгранный друг с другом состав, неправильный менеджмент, недостаточная мотивация, перечислять можно было бесконечно. Саймон, например, чувствовал, что его «Рейнджерс» сейчас ебали две причины — придурки из администрации и мотивация. У «Питтсбурга» была другая проблема — отсутствие свежести в составе и вечно ломающееся старье, которое уже не было настолько эффективным, как прежде, но выбросить — было нельзя. Для каждого клуба — подберите свою формулу успеха. Плей-офф НХЛ начинался двадцатого апреля — и до начала ЧМ по хоккею в начале мая некоторые команды уже успели вылететь из розыгрыша кубка и распустить своих игроков по домам, где у них уже был выбор — принять приглашение в сборную или уехать в отпуск, забыв о неудаче прошедшего сезона. Глава НХЛ — Гэрри Беттмэн — и глава IIHF, международной хоккейной федерации — сначала Рене Фазель, а с недавних пор Люк Тардиф — не поделили последний весенний месяц и устроили на ровном месте международный скандал, из-за которого самые топовые игроки лучшей хоккейной лиги мира, весной и летом защищающие цвета своих клубов, лишались возможности получить какие-то трофеи и за свою сборную, порой не посещая ее из-за этой накладки годами. Ведь почему бы не сделать так, как FIFA? Заниматься всеми отборами и национальными соревнованиями летом, в период открытого трансферного окна и легкой дремоты топовых чемпионатов — это ведь была отличная идея, которая оставляла спортсменам возможность не только поучаствовать во всем, чего были достойны их достижения, но и отдохнуть перед возвращением в свои лиги. Саймон никогда не понимал эту дележку между лигой и федерацией, но понимал, что никто не подвинется со своего места из-за того количества денег, что и одна сторона, и вторая могут потерять, если затерпят невыгодное им решение. Справедливости ради, игроки НХЛ сильно по этому поводу не переживали. Порой неблагодарная работа в сборной никогда не принесла бы таких успехов, как любая строчка в плей-офф НХЛ. — Все надеетесь выехать в плей-офф на горбу Бобровского? — Сида в глубине души все разговоры о несостоятельности его команды задевали — но вряд ли он показал бы свое недовольства на улыбчивом лице. — Я хотя бы не сломал себе мизинец, уронив на него мыльницу в отеле, — прыснул Маршанд, которому никогда не требовалось больше секунды, чтобы полезть за словом в карман. Саймон в этот момент выложил на раскаленную сковороду свежий темно-алый кусок мяса, отдохнувший после непродолжительного лежания в холодильнике, а готовый укрыл фольгой, давая мясу пропитаться собственным дымком и обожженными о чугун травами. Маршанд обладал необыкновенным талантом — мог вывести его из равновесия буквально самой тупой хуйней, которую Саймон когда-либо слышал, но за это Бреда в лиге или любили, или ненавидели. Лучший друг с закрытым и серьезным Сидом и с солнечным и беззаботным Тайлером, он в группе на себя всегда брал роль клоуна, умеющего сказать что-то неуместное в неподходящий момент — но развеселить этим всех. Сработало и с Саймоном — пока он сворачивал фольгу вокруг куска мяса, чтобы образовать для него лодочку и не париться по поводу сервировки, Бред застал его врасплох и заставил засмеяться — грубо и громко, почти истерично. Гостям пришлось вспомнить о том, что хозяин дома, так-то, все еще был где-то здесь — хоть и томился в уюте своей кухни, занятый своими делами. — Райли, какого хрена ты там смеешься? — устало нахмурился Сид, потому что знал, что когда Маршанду придет на ум затравить Кросби — Саймон первый поддержит эту травлю, потому что может себе позволить. — Потому что ты неудачник, Кросби, — Райли повел бровями, бросая упакованный в фольгу стейк на столешницу. Бред и Тайлер переглянулись и засмеялись в голос, отбивая друг другу «пятюню». Конечно, они понимали, что к чему и что Саймон, пожалуй, единственный человек, который может так разговаривать с Сидни — а значит, что Кросби может хоть вывернуться наизнанку, но ответить ему достойно — не сможет никогда, и если у Саймона было настроение подергать Сида — это было лучшее шоу, на которое можно было взглянуть пятничным вечером. — Ты как обычно болезненно честный, — фыркнул Кросби, видя, что он снова остается без защиты. — Вам стоит радоваться, что вас, развалюх, ваша конкурентоспособная сборная еще вообще приглашает, — Райли не стал трепать нервы Сиду и перевел тему. — Возможно, твоя сборная могла бы наконец заметить тебя и перестать получать «ноль-пять» от Японии и ЮАР, — Тайлер потянулся к столу за своим заляпанным роксом. — Я не сыграл ни одного матча за свою сборную и не сыграю, — громыхнул Саймон, жалея, что решил высунуться к ним во время этого обсуждения — хотя сам и продолжил этот разговор. В мире было мало мест, где Саймону было действительно комфортно. Он научился жить самостоятельно, научился ценить свое одиночество, личное пространство, научился жить в гармонии с самим собой, и лучшим местом в мире для него был Лос-Анжелес и его дом в этом городе, который Саймон приобрел сразу после того, как подписал свой первый крупный односторонний контракт с «Кингз» много лет назад. Саймон никогда не был бездомным — ни единого дня в своей жизни. У него всегда была крыша над головой, всегда была еда и всегда были какие-то ресурсы, которыми он мог воспользоваться — но «домом» от этого временная крыша не становилась. В родном Манчестере, в родительском доме, он всегда был на птичьих правах, где ему ежедневно напоминали, что в один прекрасный день ему придется отплатить своим родителям тем же, а пока что «ничего его в этом доме нет» — поэтому Саймон не хотел вспоминать свои юношеские годы и окунаться в этот Ад снова, пытаясь разложить травмы по полочкам. В Онтарио — канадском, мать его — у него была другая ситуация, ведь если дома родители лишь грозились выкинуть его, если он не найдет себе нормальную работу, то в одной из самых тесных и конкурентных лиг Канады никто не грозился — ассистент тренера просто вручал ничем ни примечательным вечером уведомление об увольнении в одностороннем порядке, и никто не угрожал, не разговаривал и не уговаривал. Если ты не понимал, куда ты попал и что тебе нужно сделать для того, чтобы сохранить свое место за собой — то добро пожаловать обратно к маме с папой, откуда ты бы ни прилетел, мелкий ублюдок. Некоторые вещи заставляли Саймона делать все, чтобы не вернуться в Манчестер поверженным. Отец всегда говорил ему, что у него ничего не получится и что он ничего не добьется, что если бы он хотел добиться каких-то успехов в спорте, то ему нужно было идти в футбол, но у Саймона всегда было свое видение мира. Мама каталась на коньках и даже занималась фигурным катанием, когда была маленькой — и именно она привела малыша-Саймона на крытый ребристый серый каток на окраине Манчестера, а затем — и на его первый матч «Манчестер Шторм». Приходить в хоккейную академию в десять лет с плохим катанием — это провал, но Саймон по уши влюбился в хоккей и был готов делать все для того, чтобы у него была возможность заниматься им. Отец считал все это ребячеством и ругал мать за то, сколько денег она тратила на экипировку Саймона — хоккей никогда не был дешевым видом спорта и влетал семье Райли в копеечку, когда Саймон вырастал из чего-либо. «Ругал» — это мягко сказано, но Саймона трясло каждый раз, когда он вспоминал об этом. Отец никогда не верил в него и ставил палки ему в колеса — потому что хотел, чтобы Саймон вырос таким же бесполезным неудачником, каким к концу своей жизни он нашел себя самого. В шестнадцать лет Саймон сам нашел выход на спортивного агента, который помогал юным талантам пробовать себя в низших лигах Канады, сам работал с четырнадцати лет на автомойках, почте и кафе, чтобы обеспечить себе эту поездку — и просто улетел, взяв билеты в один конец. Он понимал, что у него могло ничего не получиться, что он мог остаться на улице и что ему, плосколицему британцу, здесь совершенно не рады — национализм в Канаде был не таким ощутимым, как где-либо еще, однако национализм в канадском хоккее — вполне вкушаемым. Саймон работал до и после интенсивных тренировок, хватался за все подработки, за которые только мог схватиться, жил сначала в хостеле с блядскими тараканами и отвратительными соседями, частенько соглашался перекусить в доме кого-то из своих одноклубников и вставал еще по темноте, потому что идти до арены на утреннюю тренировку было около часа — а приходилось выбирать, что сегодня для Саймона будет приоритетом — поездка на нескольких автобусах из пригорода в пригород или горячий обед перед очередной подработкой. Зарплату молодым хоккеистам платили минимальную, экипировку не выдавали, а юность — пробегала мимо, пока Саймон тонул в беспросветной тоске, которая окутывала его голову каждый раз, когда он понимал, что у него не получается. Лондон в провинции Онтарио предложил ему контракт после года этих мучений. Саймон помнил себя в этот день. За этот год он сильно вырос и действительно возмужал — эти обстоятельства не убили его, а значит сделали сильнее. У него не было законного представителя, но клуб пошел ему навстречу и позволил его агенту подписать бумаги за родителей — и этот криминал до сих пор где-то покоится в архивах «Лондонских Рыцарей». Может, этот город не встретил его самым лучшим образом, где-то опрокинул его по зарплате и заставил учиться жить эту жизнь сразу на хард-моде — но Саймон, сидя на приступках арены со своим новым контрактом, плакал от счастья. Кто знал, что много лет спустя у него будет возможность привезти выигранный кубок Стенли именно сюда — в онтарийский Лондон, в дом своего первого тренера. Жизнь все-таки вернула его в Манчестер, толкая его в сторону заслуженного роста — но это был нью-гэмпширский Манчестер, где его ждал новый челлендж, другой уровень и другой хоккей — но Саймон был настолько закален невзгодами предыдущих лет, что не испытал никаких трудностей в «Манчестер Монаркс», где был заслуженно коронован званием капитана в первый год работы в клубе и неплохо закрепился в головах болельщиков. Все это было давно и неправда. Волосы на голове Саймона вставали дыбом, когда он понимал, что говорил о событиях двадцатилетней давности, перебирая в голове места, в которых он жил. И в двадцать пять он наконец приобрел дом. Буквально и фигурально. Тихие соседи, зеленый район, море в часе езды по ровным дорогам — и вся чертова жизнь впереди. Но за белой полосой обязательно наступала черная. — Саймон! — Маршанд выглядел обеспокоенно — Саймон не отзывался добрую минуту, погрузившись в свои мысли. — Саймон! — крикнул Бред, кидая в сторону кухни подушку и пугая Маршалла, который все еще спал у холодильника; Райли вздрогнул, клацая щипцами для мяса и закатывая глаза. — С жизнью в Нью-Йорке ты совсем осатанел, приятель, перебирайся поближе к нам, мы быстро поставим тебя на ноги, — улыбнулся Маршанд, когда Саймон, низко рыча, выглянул из-за угла. — Предпочту оставаться на своем месте, — сказал Саймон, проделывая процедуру с укутыванием очередного готового стейка и киданием на сковороду нового — и выливая консервированную фасоль из банки в разогретый ковш. — Он совершенно невыносимый, — Сидни вальяжно потянул глоток виски. Саймон проигнорировал Кросби и вернулся к готовке, от которой его оторвали собственные мысли. Они с психотерапевтом много разговаривали о «мыслях» и «воспоминаниях» — и до этих разговора Саймон считал все это мелочью. Долгий пробел в карьере просто вынудил его обратиться к специалисту, и Райли действительно задавался вопросом — перестал он улыбаться после «всех событий» или после терапии? — Чем так вкусно пахнет? — зашевелился Сегин. — Печенные бобы, — ответил Райли, ныряя ложкой в ковш и цепляя несколько фасолин на стальную выемку. — Попробуешь? Не понимаю, солить или нет. Впервые за продолжительное время он выбрался из своего закутка — Маршалл мгновенно проснулся и побрел за ним, вспомнив, что у него есть хозяин, который может поделиться с ним ароматной вкусняшкой, если состроить ему глазки. Тайлер перегнулся через спинку дивана, чтобы сократить между ними дистанцию, и сам наткнулся ртом на ложку, предложенную Саймоном — Сегин не адаптировался к американской еде, особенно техасской, острой, маслянистой и жирной, и на удивление Саймона, Тайлеру была близка британская кухня. Тай разжевал мягкие бобы и улыбнулся. — Вот поэтому он мой любимый канадец, — Райли посмотрел прямо на Кросби. — Всего-то надо любить твою отвратительную домашнюю стряпню, — Сид махнул рукой. — Дело далеко не в кухне, — покачал головой Саймон, возвращаясь на кухню, чтобы продолжать приглядывать за последним на сегодня куском мяса на сковороде. — А в том, что вы американизировались и ведете себя в гостях, как дома. — Почему бы и не приспособиться на старости лет, — не понял наезда Маршанд, продолжая скрипеть задницей на кресле-мешке, — нам тут в любом случае жить и жить. — Удачи, — сухо, в своем стиле ответил Райли, кидая на сковороду очередную полусферу чесночного масла и наблюдая за тем, как она таяла на размягченных прожилках мяса. — Ты что, дом в Эл-эй продал, чтобы так говорить? — прищурился Кросби, ответом послужила тишина, что в случае с Саймоном означало что-то вроде «не твое ебанное дело», но Сидни знал, как интерпретировать этот ответ. — Ну вот и в чем дело тогда? После окончания карьеры вернешься туда и будешь американизироваться, как миленький, дальше. — Я уезжаю домой, — финальный стейк был снят с огня и упакован в фольгу. — Уже подготавливаю почву. Для тех, кто хорошо знал Саймона, «дом», слово, сорванное с его губ, означало дом на Оушен-авеню в Лос-Анжелесе, но в контексте разговора было понятно, что Саймон имел ввиду что-то другое, кажется — Великобританию. О планах друг друга на место жительства после завершения карьеры они знали и были уверены, что после того, как Саймон наиграется — его будет ждать его любимый уютный дом на Вест-косте, в котором до него всегда можно будет добраться. — С каких это пор ты стал таким дальновидным? — Тайлер удивленно поднял брови. — Это в ближайшей перспективе, — Саймон пожал плечами. — После этого сезона, скорее всего. Вот так просто разрушить всю уверенность друзей в том, что они хоть что-то знают о тебе. Но правда была в том, что Саймон тосковал не по «дому», а по смене обстановки, новым ощущениям и возможностям, которые могут открыться ему в другом месте. США были гостеприимным местом, но никогда не стали бы для Саймона тихой гаванью. Он хотел забыть, что такое дисциплинированная жизнь, в которой каждый день нужно было подниматься с кровати и куда-то бежать — он хотел чистого голубого воздуха, сырой земли под ногами, свежей воды и свободы от всего, во что он сам себя заковал спустя все эти годы в Америке. Переезд по другую сторону океана казался ему идеальным решением для того, чтобы сорвать с ног любые цепи прошлой жизни. Идеальным решением того бесконечного уравнения с неизвестной переменной, которую он все никак не мог подобрать — ведь цикл его жизни, как трудовой лошадки, был до боли простым и расписанным по месяцам, где вовремя стартовали игровые сезоны, отпуска и тренировочные лагеря. Может, неизвестной было место — может, Штаты стали для него морально тяжелым местом, может, в Британии будет легче? Саймон просто надеялся, что неизвестное — это не он сам. — Сначала Труба, потом ты, — Маршанд пожал плечами. — У «Рейнджерс» никаких шансов на плей-офф в ближайшие годы. — У нас и в этом году их нет, можешь запомнить мои слова, — в оформлении стола во время ужинов Саймон не был силен, поэтому просто разложил отдохнувшее мясо по каменным декоративным тарелкам и смог подхватить все четыре сразу, чтобы не ходить между кухней и лаунджем несколько раз — никто из гостей не рискнул подняться и помочь ему, зная, как Саймон это не любил. — Команда, продающая своего капитана, дорого поплатится за это решение. — Окей, я начинаю переживать за него, — попытался разрядить напряженную обстановку Сидни. — Переживай за себя, ладно? — шикнул Райли, расставляя тарелки на столике. — И ты уверен в своем решении? — Тайлер почесывал Маршалла за ухом. — Абсолютно, — с кухни за второй заход Саймон вернулся уже с кармашками со столовыми приборами, темными керамическими сервировочными тарелками с мятым горошком, разогретыми бобами и поджаренным чесночным хлебом — остальные обязанности по уходу за гостями ложились на самих гостей. — Думаю, пора заканчивать это упражнение. Это становится скучным. — Тебе предложили присоединиться к тренерскому штабу? Или тренировать сборную? — Тайлер просто не мог впихнуть этот факт себе в голову, и Саймон понимал, что ему просто нужно дать другу время — он покачал головой. — Хочешь стать агентом? Присоединиться к скаутскому юниту? — Саймон снова покачал головой. — А куда тогда? В пустоту? — Пока что не знаю, — пинками Райли выгнал из-за большого керамического горшка с древней живой пальмой другой бим-бэг и расположил его напротив незанятого угла стола, плюхаясь в ямку и тут же вытягивая ноги на диван. — Просто хочу полностью сменить обстановку и попробовать себя в чем-то еще, кроме хоккея. Например, пить пиво вдали от вас всех, — Саймон потянулся к столику лишь для того, чтобы взять свой бокал с виски — в отличие от всех остальных ему завтра все еще нужно было на тренировку, поэтому несколько пальцев тягучего янтаря с запахом буковой щепы были последним его напитком сегодня. — Ну, — замялся Сидни. — Не у всех есть привилегия вот так вот просто бросить стабильный заработок, — давить на жалость Кросби умел, вот только Райли давно выработал противоядие ко всем его ядам. — А у меня есть, — Саймон несколькими пальцами приподнял маску, обнажая свои губы и тут же прикрывая их бокалом. — И я воспользуюсь ею. Просто прикинь — я наконец брошу всю эту кабалу, куплю тихий домик где-нибудь в Бристоле, заведу себе небольшую ферму — и буду там теплыми вечерами с самодельным вином смотреть на ваш ебанный балет по телевизору. Мне не светит кубок, мне не светит чемпионство со сборной, у меня в планах нет никаких турниров, а главное — уже никакого желания. Я хочу закончить карьеру нормально, а не посмешищем, — он сделал глоток виски и спустил маску обратно на подбородок. Саймон не искал у них тотального понимания — просто у них было принято рассказывать друг другу о таких важных вещах, и Саймон, несмотря на понимание, какой поток отговоров и успокаивания это может вызвать, все равно посчитал нужным поделиться своими мыслями с друзьями. Пока Тайлер сохранял нейтральное выражение, а Бред глупо улыбался, Сид — выглядел искренне расстроенным. Саймон понимал — почему. — Почему бы тебе не обзавестись кем-то, ради кого ты захочешь продолжать заниматься хоккеем? — спросил Маршанд. — Я понимаю, что ты будешь против, но у Катарины есть симпатичная подруга и мы можем замутить что-то типа двойного свидания. — Ты нахрен на полном серьезе уверен, что в заебавшем меня до смерти хоккее меня задержит жена с ребенком? — Саймон повернул голову к Бреду, смерив его недружелюбным взглядом — Маршанду сразу же пришлось поднять обе руки в качестве извинений. — Мы просто пытаемся помочь тебе, — Кросби болтал льдинкой в бокале. — Оставить спорт сейчас — уже никогда в него не вернуться. — Я не хочу быть как Ягр и хрустеть коленями до шестого десятка, — Саймон покачал головой. — Мне кажется сейчас, этот сезон — лучшее время чтобы доиграть и уйти. — Может, мы просто не хотим терять тебя, — Маршанд потянулся к его плечу. — А я вроде умирать не собирался, — Саймон вытерпел прикосновение Бреда к себе. — Да кто тебя знает, — Бред ограничился дружеским похлопыванием по плечу и быстро понял, что если он продолжит играть с огнем — отбит у него будет и второй бок. — Уедешь в свою Англию и больше никогда не захочешь навестить своих старичков. — Наконец-то, господи, — Саймон улыбнулся под маской, и под тягучей эластичной тканью все могли видеть этот жест доброй воли. — Хоть одни выходные в тишине. Напряжение смылось неловким смехом и полным переводом темы в другое русло. Натурально общительные канадцы могли заставить любую беседу восстать из пепла и продолжить дубасить ее так, словно ничего не было минуту назад. Саймон понимал, что сейчас они могут обсуждать футбол, ругаться друг на друга и не делать вид, что их лучший друг собирается свалить из страны после окончания контракта — но потом каждый индивидуально наберет Саймону из отеля или уже из дома, чтобы снова поговорить на эту тему. Райли не устал от хоккея — как можно было устать от того, что ты бесконечно любил? Да, за последние двадцать пять лет Саймон не один раз чувствовал, что ему надоело и он хочет чего-то нового, но каждый раз вихрь нового сезона затягивал его и давал ему забыть об этих глупостях — и этот цикл повторялся снова и снова. Он понимал, как уныло чувствовали себя сезонные деревья, начиная тот или иной этап озеленения или сбрасывания листвы каждый блядский год как по часам — и чувствовал себя дубом с глубоко проросшими корнями, который будет тяжело выкорчевать с благодатной почвы. Жизнь теряла краски, один кризис среднего возраста сменялся другим, дни — ночами, лето — осенью, бесполезный отдых — трудоемкими буднями, и каждый день Саймон открывал глаза и думал, что ему нужно что-то менять. Может, уклад жизни с самого нуля? Может, место жительства? Может, вид деятельности? Может, прическу? Пока что чувство сатисфакции не приносило ничего. А его друзья — ну что можно было взять с горстки вечно развеселых канадцев? У них были семьи, жены, дети, хобби — наверное все для того, чтобы чувствовать себя полноценным. В трех пунктах из четырех в списке Саймона это были люди — а у Саймона никого не было. Нет, почему. У него было много друзей. Сидящие в его гостиной коллеги по цеху считались лучшими, однако у Саймона была полная телефонная книга номеров на любой вкус, и если Райли захотел бы позвонить кому-то — его были бы рады слышать. У Саймона было несколько любовников, с которыми ему было приятно проводить свободное время где-то на отдыхе — но ему не хотелось, чтобы эти люди просыпались в его кровати или сидели в свитере с его фамилией на «Мэддисон-сквер» во время домашних игр. У Саймона было огромное количество фанатов, и если Райли ответит кому-то из них в DM в Instagram, то он получит дозу безграничной радости и обожания от другого человека. Но все это был «кто-то» — очередной друг, очередной человек, очередное имя. В Великобритании у Саймона осталась семья. Отца Саймон не слышал примерно с того момента, как уехал в Канаду — буквально ни разу. Может, несколько раз слышал его приглушенное ворчание на заднем плане, когда звонил матери или брату — и все. Может, столько лет спустя у отца и сына уже не было никаких разногласий, но Саймон все еще держал в голове то, что отец сделал, когда Саймон уезжал, а отец — помнил, что старший сын ослушался его и сделал так, как хотелось ему. И поэтому на протяжение десятилетий не было ничего — ни совместных отпусков, ни встреч, ни-че-го. Мама тоже звонила нечасто — отец злился на нее за то, что она поддерживала связь с сыном. Чаще всего Саймон общался с Томми и своим племянником Джозефом — иногда они даже приезжали в США на его игры, но у Томми было много дел дома и поэтому эти поездки случались не так часто. И все. Другой семьи у Саймона не было. За столько лет самостоятельной жизни он не нашел никого, кто остался бы с ним до этого момента. Никого, с кем было бы приятно делить постель, строить быт и обменяться кольцами. Не то чтобы последнее было безумно важно Саймону — просто он хотел быть уверен в человеке, с которым он был. И еще никто не смог вселить в него эту уверенность. — Лавиолетт в панике? — Кросби обращался к Саймону, поэтому ему пришлось вынырнуть из своих размышлений и включиться в разговор. — Чистейший пример халатности менеджмента, — они снова возвращались к теме Джейкоба, что заставило Райли опечаленно вздохнуть. — Не понимаю нужды чинить то, что работает. Пит решил влезть в отлаженный механизм и получил удар током. — Ну да, с таким настроение вам точно не видать выхода в плей-офф, — попытался пошутить Сид. — Мы сами решим, с каким настроением подходить к этому вопросу, — Райли снова приподнял маску и сделал глоток виски. — Посмотрим, сильно ли вы оторветесь от нас в погоне за последним местом в конференции. — И никаких изменений? — поспешил прервать их Тайлер. — Ну, подмога из АХЛ будет на тренировке уже завтра, фамилии пока что не знаем, но, вроде как, там есть несколько достойных лиц, — Саймон переключил внимание с Кросби. — Питеру в любом случае нужно затыкать дыры, кто-то да и останется. — Молодняк это всегда хорошо, — крякнул Бред. — Можно скинуть много работы и ответственности за происходящее, да, Сидни? — хитро улыбнулся Маршанд. — А чего это сразу я? — развел руками Кросби. — У нас в команде ни одного молодого лица последние пять лет не зажигалось из-за моей зарплаты. — Увидимся во «Флориде» в следующем году? — с очень легким привкусом горечи сказал Бред — такой же отправленный на свободу капитан «Бостона» в прошлом, отдавший команде больше десяти лет своей жизни; «Брюинз» сейчас сполна хлебал последствия проклятия. — И сопьемся? — с опаской спросил Сидни. — И сопьемся, — счастливо улыбнулся Бред. Они потянулись друг к другу бокалами через стол, разбавляя приглушенное бормотание телевизора хрустальным звоном. На самом деле Саймон был благодарен им за то, что они все бросили и прилетели к нему, особо не сговариваясь и не слушая отмазки хозяина дома — они всегда так делали, Саймон в том числе. — И кто-то еще гнал на англичан, что мы алкоголики, — повел бровями Райли. — Похуже русских, при чем, — засмеялся Сегин. — Мне завтра на тренировку, в противном случае я показал бы вам мастер-класс, — вальяжно сказал Райли, зная, что перепьет каждого присутствующего. — Ты посмотри на него, — Сидни был первым, кто потянулся к мясу. — Мы, может, хотим, чтобы ты с нами спивался, — почти взмолился Маршанд, чувствуя, что они все никак не могут закрыть всплывшую тему после слов Саймона. — А не где-то там в одиночестве. Нам, может, завидно. — Езжайте со мной, — мрачно сказал Саймон. — Вашим карьерам все равно скоро на покой, разве что Сегги еще поиграет. А вам, дедулькам, уже пора задумываться над тем, под каким солнышком вы будете греть кости после увольнения. — Я до сих пор не могу поверить, что ты на самом деле хочешь покончить с этим, — Кросби принялся разделываться со стейком. — Если я говорю что-то — значит я имею это ввиду, — Райли без особого аппетита смотрел на то, как неизящно Кросби набивал рот мясом. — Еще бы я знаю это, — Сидни поднял на него глаза и наконец поймал его взгляд, который все никак не мог зацепить на протяжении всего дня. — Как никто другой, — сдаться тоже пришлось первым, выиграть в «гляделки» у Саймона Райли было невозможно. Известный хоккеист в любой команде — дополнительный источник денег. Клубы стремились заполучить себе в арсенал известную фамилию для того, чтобы продать свитеров, мерча и рекламы на лишние несколько миллионов долларов и отпраздновать очередной пробитый рубеж доходов. Быть владельцем клуба НХЛ было выгодным занятием, а быть умным владельцем — выгодно вдвойне. Когда «Рейнджерс» в семнадцатом году предложили ему контракт после травмы — они знали, на что шли. Игроком высшего эшелона, звездой, «франшизой» Саймон начал считаться уже после первого кубка Стенли с «Лос-Анжелесом». Саймон не был тем, кто лез во все конфликты, интервью, не тем, кто вел социальные сети, посещал ивенты и вечеринки, не тем, кто сверкал в сборной в межсезонке и не тем, кто стремился затолкать свое имя в уста всех болельщиков — он просто исправно делал свою работу и делал ее хорошо. Он катался между «Манчестером» и «Лос-Анжелесом» десятками часов с одного побережья на другое, потому что «Кингс» не перевезли свой аффилированный клуб в свой же штат и сделали жизнь игроков на двусторонних контрактах сущим адом. Саймон не ныл и не рассказывал никому о своей усталости — хотя бы потому что для него это было первым признаком слабости, которую никому нельзя было показывать. Несмотря на то, что он двумя ногами плотно стоял на устойчивой почве с хорошим контрактом, страх быть выгнанным из команды преследовал его каждую ночь. Может, в двенадцатом году Саймон местами не совсем заслуженно поднимал кубок над головой, хоть и отыграл все матчи в плей-офф — ведь большую часть сезона он провел именно в «Манчестере», особо не появляясь на пороге «Стейплс-центр»; но в итоге он поднял его и потом в день, когда хранители кубка привезли его к онтарийский Лондон — ведь желания везти кубок в Великобританию у Саймона не было — Райли долго смотрел на свое имя, выгравированное на серебристом обруче, навсегда отпечатанное в истории мирового хоккея. Это было несравнимое ни с чем чувство, которое навсегда осталось где-то на верхушке сердца Саймона и грело его тогда, когда с этим не справлялось все остальное — он чего-то добился в жизни и это достижение у него никто не отнимал. Но хотелось чего-то большего. Новый, односторонний, крупный контракт на шесть лет с «Кингс» был подписан в межсезонье, а затем начался локдаун, в период которого Саймон принял приглашение капитана «Кингс» — Анже Копитара — поехать с ним в Швецию, где они на протяжении сезона выступали за местную «Муру» — и в потерянное время Саймон только собирался с силами, чтобы вернуться в новый сезон совершенно другим игроком, таким, каким его не видел еще никто — ни болельщики, ни одноклубники, ни тренерский штаб. Кто знал, что именно таким все увидят его чуть позже. А пока очередной сезон, текущий в тринадцатом и четырнадцатом годах был для Саймона прорывным — топ три бомбардиров лиги несмотря на невыгодную позицию защитника, запредельный показатель полезности, колоссальная любовь трибун. Всем нравился техничный высокий улыбчивый светлый парень с забавным для американцев британским акцентом. Всем нравилось его изящное катание и красочные драки. Всем нравились его яркие голы и безумные спасения. И всем нравился «Лос-Анжелес» в том же году — команда не растеряла состав ни после предыдущего кубка, ни после локдауна и словно вернулась в НХЛ свежей, отдохнувшей, готовой к новым свершениям — и Саймон был большой частью этой команды. Выгодное место в разлиновке плей-офф, первый раунд, второй, третий — финал. Финал того года Саймон помнил очень хорошо, но плохо — что было после. Финал был с «Рейнджерс» — какое горькое совпадение. С утра Саймон встал со странным чувством жжения где-то в центре живота — плохое предчувствие. Он не придал этому особого значения, ведь переживания — это нормально, когда ты играешь в финале кубка Стенли, дрожали коленки даже у тех, кто повидал таких финалов за свою жизнь больше, чем Саймон прожил лет на этом свете. Все было совершенно нормальным — завтрак, разминка, раскатка, первый период, второй период — они вели в третьем матче серии с отрывом, «Стейплс-центр» серебрился их клубными цветами — черным, серым и белым, двигаясь, как единый живой организм. В такие моменты кровь сливалась в бледные щеки, а сосуды лопались от адреналина, гоняющего сердце в грудной клетке как вечный двигатель. Длинных ног Саймона хватало, чтобы добежать в свою позицию защитника из любой точки площадки, поэтому он несся в атаку — шайба на Копитара, обратно, шайба на Картера, распасовка, вход в зону, шайба на Копитара, обратно — как заложенная в подкорку мозга совершенная формула успеха, срабатывающая каждый раз, когда ее применяли на проблему. Хенрик Лундквист на воротах, и Саймон, будучи ребенком, задыхался от счастья, когда видел игру этого голкипера — а теперь Хенрик смотрел на Саймона как на действительно опасного игрока. Это было очередной сияющей наградой на полке, еще одним воспоминанием, которое Саймон пронесет с собой через многие годы. Марк Стаал подставил свое дурацкое квадратное плечо — и вполне законный силовой прием закончился для Саймона болезненным падением на лед. Легкая встряска, но вот колену, на которое неудачно приземлился Саймон — требовался осмотр врача. Это был не самый критичный эпизод — Райли просто нужно было несколько секунд поваляться на льду после свистка арбитра, перевести дух, скорчиться, чтобы судьи, возможно, подумали над тем, чтобы дать Стаалу две минуты; но за несколько секунд прямо под боком развернулась давно назревающая драка между нападающим «Рейнджерс» Оскаром Линдбергом и Анже Копитаром — словенца тяжело было вывести из себя, но юнец отлично с этим справился и с радостью принял предложение сбросить краги. В несколько движений — потасовка стала массовой, ведь это не просто какой-то вечер среды, это — битва за самый престижный кубок на планете. Саймон сам был не против кинуться на кого-то с кулаками и сбросить напряжение, но сейчас — он просто лежал на льду и смотрел куда-то внутрь полого медиа-куба, как вдруг — прямо над лицом блеснула смесь лоскутов своей и чужой формы, а в отблеске яркого света — лезвие конька в белой гетре. Спустя секунду Саймон почувствовал, как на куски дробится его череп. В потасовке взыграла злость и отчаяние, а Саймон — просто не успел отползти. Такое иногда случалось, просто boys being boys, но на этот раз Линдберг, которого Копитар отмахнул о себя, как назойливую букашку, не сдался и бросился в атаку снова, где не удержал равновесие и наступил на лицо Саймона, а когда не понял, на что же он наступил — то не убрал ногу с первого раза и посмотрел вниз, чтобы понять — лезвие его конька входит в щеку и челюсть Саймона, как нож в масло. Где-то на этом моменте в «Стейпл-центре» уже не осталось врагов, друзей, болельщиков, одной команды, второй команды, чужих врачей, своих врачей — все сосредоточилось вокруг Саймона. Оператор трансляции не понял, что происходит, поэтому все это осталось в Интернете, запечатленное когда-то в прямом эфире. Жуткие травмы спортсменов и до этого попадали на камеру, иногда — смерти, и если бы не молниеносная реакция реанимационной бригады и врача «Рейнджерс», чья скамейка была ближе к месту происшествия, то эта трансляция не стала бы исключением. Осталось непонимание комментатора, который попытался стряхнуть возрастающее напряжение, остался искренний ужас на лице Оскара, лезвие конька которого было вымазано в чужой крови, остался машущий руками командный врач, толком даже не осматривающий Саймона и накрывающий его лицо полотенцем, остались одноклубники на льду с пустыми лицами, не понимающими, каких новостей им ждать в раздевалке после того, как они в нее вернутся, осталась лужа крови на белоснежном льду. Саймон пришел в себя поздним июнем — был выведен из комы и впервые за продолжительное время пришел в сознание. Как в каких-то страшных историях — его лицо было спрятано за толстым слоем повязок, перешито грубыми толстыми швами и напоминало лицо человека, который пострадал от осколочного ранения. Лезвия конька — странная штука, выглядит плоским, но под неправильным углом становится безумно острой штукой; плюс вес немаленького Оскара, плюс еще куча факторов — и вот Саймон был здесь, с переломом шеи, несколькими переломами лицевых костей, переломом нижней челюсти и длинным шрамом, тянущимся от правого уха через губы до подбородка, совершенно уродливым светлым лоскутом соединительной ткани, сшитым с остальным лицом внахлест и оставаясь бугром. Шрам на изуродованном лице не был самым страшным. Впереди Саймона ждала годовая реабилитация после перелома шеи, в которую были включены четыре месяца хождения с клеткой во рту из-за сломанной челюсти, пять операций необходимых и две — косметических. Кубок «Лос-Анжелес» в том сезоне все-таки взяли, и Саймон был бы частью этого праздника, если бы не лежал в коматозном состоянии. Его не было ни на чествовании на арене, ни на трибунах, ни на чемпионском параде — и хоть парни и привезли кубок к нему в палату практически первым делом, а после — заявился и Оскар с самыми глубочайшими извинениями, которые только парень мог найти на неродном языке — Саймону уже было наплевать. Он действительно думал, что после этого он уже не вернется в большой спорт. Какое-то время он подумывал над тем, чтобы попрощаться с жизнью и даже написал записку, но не смог этого сделать и упал в распростертые объятия долгой и невыносимой реабилитации, каждый день которой драл его на куски. Для кого-то Саймон стал примером силы — мол, парень пытается вернуться к обычной жизни и попробовать снова, для кого-то — нефильтрованной жалостью, но Саймон сам для себя был только одним — слабостью. Хотелось искоренить ее, вырезать из себя, заменить на все те прекрасные качества, которые показывали настоящие бойцы, но Саймон был переполнен ею и понимал, что для него — все кончено. Может, у него и было несколько кубков в Канаде, может, несколько трофеев в «Манчестере», может — два кубка Стенли, но ничтожеством от этого он быть не перестал. «Лос-Анжелес» хотел бы выкинуть его за борт — серьезная травма в первый же год немаленького контракта, выпадение из состава на один и более сезон не приносили никакой выгоды клубу, но контракт с Саймоном нельзя было просто взять и порвать пополам — зубастый профсоюз хоккеистов крепко держал руку на шее лиги и не пропускал мимо себя ни один кейс бесчеловечного отношения к своим коллегам. Что бы Саймон ни слышал о себе от клуба — он был благодарен ему. Три года они продолжали выплачивать ему зарплату, помогали ему с поиском качественных медицинских центров и вежливо заговорили о расторжении контракта только в семнадцатом году, когда смогли расстаться почти полюбовно после того, как Саймон впервые за все эти годы вышел на лед и провел с командой полный тренировочный летний лагерь. То ли Саймон уже не был нужен клубу, ведь менялись цели команды — собирался состав под эти цели, то ли Саймон напоминал команде о не самых приятных событиях, отпечатавшихся в ее истории — но факт оставался фактом. Это был конец карьеры Саймона — новых предложений не поступало, а только купленный в «Лос-Анжелесе» дом становился его тюрьмой. Но ведь за темной полосой следовала светлая? В него поверили в Нью-Йорке, дали ему второй шанс, сначала на однолетнем контракте, а в следующем сезоне — на четыре года, который уже успел истечь и Саймону предложили новый. Конечно, команду шатало и болтало от финала кубка Стенли до невыхода в плей-офф, но в раздевалке собрался приятный глазу Саймона состав, а после прихода Трубы, с которым Саймон дружил еще когда Джейкоб играл в «Виннипеге» — он стал ассистентом и окончательно разыгрался, вернув себе прежнюю, потерянную в четырнадцатом году форму. Из улыбчивого плосколицего британского парнишки он превратился во взрослого мужчину в эластичной балаклаве в цвет своего термобелья с мертвым взглядом кедровых глаз. Шрам был пугающе уродливым, а Саймону все-таки еще нужно было быть приятным глазу, поэтому Фара — пиар-менеджер клуба, придумала для него такую фишку. С маской на лице Саймон выяснил, что у его глаз никогда не было активной мимики, а поэтому если он прятал все остальное лицо, его глаза всегда казались собеседнику неживыми. По лиге ползли шутки и слухи о том, что Саймон на самом деле умер, а это — его призрак, и поэтому кличка плотно закрепилась за ним. А еще многие игроки отмечали, что Саймону тяжело смотреть в глаза на вбрасываниях или рукопожатиях. Все это добавляло его медийной карьере таинственности и перчинки, которая заставляла историю Саймона Райли, защитника «Рейнджерс» под семьдесят седьмым номером, хорошо продаваться. А постепенно и сам Саймон в нее поверил. И Сидни, и Тайлер, и Бред, и Анже, и Джейкоб знали, что на самом деле прячется за маской Саймона Райли — парень, который воплотил все свои детские мечты, но не учел одного — что после того, как у него будет все — ему все еще будет чего-то не хватать. И именно поэтому он вернулся в хоккей после того, как был вынужден несколько лет проваляться на койке — а теперь мучаться от головных болей, болезненных спаек на коже, проблем с шеей и щелкающей слабой челюстью — потому что он искал для себя новую мечту и смысл; не найдя его в «Рейнджерс», он морально готовил себя и своих близких к тому, что его может ждать новый этап, частью которого они не будут. Ладно, кто Саймон такой, чтобы портить праздник своим гостям? У них были тяжелые последние несколько дней, наполненные травмами и бесконечным восстановлением — они тоже хотели немного развеяться, отдохнуть, посмотреть футбол и перестать думать о чем-то плохом хотя бы здесь. Завтра будет долгий и ответственный день. Бледный Лавиолетт поручил своему ассистенту Филу Хаусли передать игрокам списки тех, кого они ждали на завтрашней тренировке — и среди этих фамилий были несколько не совсем знакомых Саймону. Например, новичок команды Урхо Вааканайнен — тот самый, на кого обменяли Джейкоба. Обмен не был завязан на качествах игрока — а на разгрузке платежной ведомости, поэтому никаких претензий к Урхо с совершенно непроизносимой фамилией Саймон не имел. Урхо выбрали на драфте и подписали с ним контракт новичка в «Бостоне» в тот момент, когда Саймон еще барахтался в лягушатнике, вспоминая после реабилитации, что такое коньки и клюшка, поэтому на льду они особо не пересекались. Подмога подоспевала и из «Хартфорда» — Саймон много раз бывал в этом городе, так как он находился рядом с Манчестером, в котором он играл на тот момент, и именно из Хартфорда был фарм «Рейнджерс» — «Вульф Пэк», совершенно дикие ребята без понимания обороны, не самый удачный год и не так много хороших кандидатов в основу, но все-таки несколько талантливых и приметных ребят в составе было — и именно их Лавиолетт вызвал на завтрашнюю тренировку — защитников Кейса МакКарти и Бена Харпера, а также нападающих — Джона МакТавиша и Нейтана Ашпинала. Закрепиться у всех четверых шансов будет немного, но «Рейнджерс» сейчас нужна была какая угодно глубина состава, чтобы не сидеть на будущих играх с пустой скамейкой. И Саймону скорее всего придется проявлять дружелюбие и идти на контакт первому, ведь благоприятная обстановка в раздевалке пойдет на пользу новичкам, уже раздраконенным плохим началом сезона для них самих. Редко бывало чтобы фарм сильно отличался по текущему уровню игроков от основы — иначе в чем был смысл фарма, если он сильнее? Саймон это понимал и желал парням только одного — или стать полезными для основного состава, или взяться за голову у себя дома. Во всю полыхал первый тайм мультикаста, а Райли снова как будто пропустил его мимо ушей — даже не повернул к телевизору бим-бэг, чтобы хотя бы делать вид, что он смотрит — так и застрял полым взглядом в одной точке, сложив руки на груди. Сияющий зеленью заморских ухоженных газонов экран бил горечью вычурных цветов по глазам, и Саймон, наконец переместившись в более удобное положение для просмотра, откинул голову так, чтобы глаза слегка съезжали с резкой картинки, с головой погружаясь в рваные комментарии друзей по поводу матчей и каких-то окружающих их мелочей. Вечер пролетел довольно быстро. Маршанд накидался первый, а Тайлер вызвался сопроводить его до отеля и позже отправиться с собакой в аэропорт — перелет до Техаса был почти таким же долгим, как до Бостона. Они долго собирались, болтали в полутьме квартиры, искали телефон Бреда, шлейку Маршалла — спасибо, что не перепутали, потом с пьяным ржачем доедали холодное мясо с табаско на кухне и вызывали Uber по второму кругу, ибо забыли про предыдущий. Маршанд ныл куда-то в грудь Райли, что никуда не отпустит его и Саймону придется не просто разлагаться от старости, таская свои конечности по льду, но и перейти во «Флориду» после этого сезона, чтобы они могли вместе растить родинки на побережье и хлебать «Белого Когтя» по семьдесят центов. Пес от скуки таскал кроссовки по прихожей, водитель такси названивал Сегину, как умалишенный, и в суматохе никто не заметил, что Сидни Кросби с бокалом виски и в хозяйских тапках все еще стоит позади Саймона и никуда не собирается. Дверь за парнями закрылась, Саймон наклонился, чтобы поправить разбросанные кроссовки — у его обувной полки недавно сломалась, собственно, полка, поэтому вся обувь валялась на полу — истерически ухаживать за кроссовками и берцами Саймон не любил, хранить их в гардеробе не видел смысла, поэтому нашел им место около двери — там, где пиздил свежей газетой своих гостей до того момента, как они успеют совершить главную ошибку в его доме — пройти внутрь в уличной обуви. Зубы Кросби вполне ощутимо стукнулись о хрустальную кромку, громкий глоток залил прихожую, и Сидни, улыбнувшись безмолвной реакции Саймона, вернулся к дивану. — Выпивший и счастливый, — Саймон проследовал за ним, чтобы убедиться, что Сид одевается — но Кросби привалился бедром к спинке дивана и улыбнулся. — Уже выгоняешь меня? — расслабленно сказал Сидни, наблюдая за языком тела Райли, который не показывал ничего, кроме сдержанного раздражения. Саймон был бы рад, если бы где-то здесь завалился спать Маршанд или Сегин — можно было бы спокойно оттащить их в гостевую спальню, а если остался бы Маршалл — можно было бы поспать с ласковой классной собакой, которая утром уже совсем обнаглела бы и спала бы с Саймоном на одной подушке. Но с Сидом такое не прокатывало. Кросби не мог наебениться в ноль и просто отключиться, подарив тем, с кем он пил немного спокойствия — Сид бродил за каждым до последнего и отключался тоже последним, но и речь в такие моменты шла о литре крепкого алкоголя и больше. Канадский стальной желудок просто не воспринимал пиво или помешанное со льдом виски — Сида брала только водка. И оставаться с Кросби — это как оставаться с другом своего друга, с которым у тебя не было ничего общего, а все попытки завести разговор — были неловкими. За исключением того, что с Сидни у Саймона было много чего общего, в первую очередь — разделенные на них двоих серьезные отношения, которые продлились несколько лет после того, как Саймон перешел в «Рейнджерс». От своих друзей они это скрывали, никак не афишировали и после расставания — постарались просто остаться друзьями. Саймон понял, что они с Сидом кардинально разные люди, а вот Кросби — местами не мог отпустить Райли, когда выпивал — говорил это вслух. — Да, — бесцеремонно сказал Саймон, — я же знаю, что ты большой любитель оставаться в гостях до победного, — Саймон подобрал со спинки кресла его пиджак и протянул ему. — Поэтому тебе можно напомнить — пора обратно в «Челси», мне завтра на работу. — Иногда после того, как уходят все гости — случаются самые трепетные разговоры, — все еще настаивал на своем Сидни, хотя уже перебирал ногами в сторону выхода, понимая, что может держать оборону хоть целую вечность, но все равно проиграет. — Мне кажется, мы уже обо всем поговорили, — Саймон не спускал с него глаз, пока Сид опустился на колено, чтобы зашнуровать развязавшийся шнурок. — Может, ты станешь более открытым к разговору об окончании карьеры, если мы будем говорить с глазу на глаз, — Кросби нарочно медлил — просто не мог по-человечески уйти, никогда. — Скажи мне на милость, почему тебя это ебет? — Райли сложил руки на груди. — Меня волнует все, что касается моих друзей, — сказал Сидни. — Пора спать, — в Райли эти слова ничего не будили. — Мне завтра рано вставать, у меня сложный день. Я не хочу больше никого видеть. Почему все люди в нашем чертовом окружении понимают, что такое личные границы, а ты — никогда? — Все надеюсь, что ты пригласишь меня остаться, — серьезно сказал Кросби, наконец стирая свою ебанную улыбку с лица. Саймон держался за холодную ручку двери, чтобы выпустить его, запереться и наконец посвятить время себе, но Кросби стоял так близко, что хотелось ударить его. Райли не был самым большим любителем физических прикосновений, но Сид был рядом так много блядских раз, что знал, где и как ему нужно провести рукой, чтобы Саймон отреагировал спокойно — он всегда думал, что полностью разгадал его и был волен делать с ним все, что угодно. Сид смотрел на него с бритвенно-острым прищуром, когда потянулся рукой к его лицу, цепляя пальцами балаклаву Саймона с такой уверенностью, с какой этого не делал сам Райли — и мгновенно получил за это в попытке приблизиться для того, чтобы поцеловать его, хлесткий удар по руке, отбросивший его кисть, как кусок тряпичной куклы. — Иди нахер отсюда, Кросби, — утробно прорычал Саймон. Сидни понял, что он облажался; а главное, что он понимал, что никакие слова, извинения или попытки исправиться — ему не помогут. Лучшее лекарство для Саймона — это тишина его собственного дома, а значит — нужно просто оставить его и дать ему побыть одному. Тяжелая стальная дверь с обшивкой из темного дерева наконец захлопнулась за Сидни, и Райли плавным касанием скользнул щеколдой в дверной раме. Спектакль был окончен, все зрители разошлись задолго до поклона, а значит — можно было стянуть с башки балаклаву, бросить ее в стирку и готовиться ко сну после того, как он приберет оставленный гостями бардак. И, конечно же, после того, как нарвется на кухне на корявую записку, примагниченную к холодильнику, с этажом и номером, в котором остановился Сид. Саймон никогда не искал кого-то конкретного для того, чтобы стать счастливым. У него был живой пример на руках — отец и мать. В их отношениях никогда не было того книжного кудрявого счастья, которое мог ожидать неопытный Саймон, когда впервые ощутил бабочек в животе после взгляда на кого-то — отец и мать всегда находились на грани ссоры, всегда что-то друг другу не договаривали, не уважали друг друга, боялись — чаще всего мать отца, но все же. Может, Саймон и его брат были бы гораздо более счастливыми детьми, если бы не такой климат дома — но сейчас Райли уже не мог никого осуждать и думать, а как бы оно было на самом деле, если бы не вот такие события в прошлом? В период работы в Канаде Саймон боялся отвлекаться на чувства к кому-либо — у него были цели и ему нужно было выполнить их как можно скорее. «Рыцари» были слишком тяжелым периодом для того, чтобы встречаться с кем-то и смещать фокус, однако, после переезда в Манчестер и первых дней в тренировочном лагере «Лос-Анжелес Кингс» Саймон почувствовал, как с его плеч скатился груз ответственности за многие вещи, многие страхи стали беспочвенными, а сам он — более устойчивым и самостоятельным. Август был буферным месяцем между полноценным отпуском и полноценным лагерем — кто-то еще отдыхал, кто-то занимался с тренером индивидуально, кто-то гонял вес, а кто-то, как Саймон — уже во всю носился по льду с утяжелителями, пользуясь самой большой привилегией, которую он только мог вычленить из всего этого — работа со звездными тренерами НХЛ. И раз за разом, день за днем, тренировка за тренировкой — он сталкивался взглядом с одним и тем же парнем. Его никак нельзя было идентифицировать среди массы хоккеистов, ведь они все играли в одинаковых черно-белых джерси без номеров и фамилий, но Саймон видел, что парень, во-первых, не американец, а во-вторых — ищет повод, чтобы заговорить с ним. Выглядел он глупо — растрепанные светлые непричесанные волосы, вымоченные в поту от интенсивной ледовой тренировки, светлые пустые глаза с темными синяками под ними, грубый разрез рта на лице с грубой неправильной челюстью, торчащие в разные стороны уши. Он выглядел как бассет-хаунд, разве что слизистая глаза не отвисала под тяжестью складок кожи. Но парень отлично катался и постоянно поддевал Саймона, хоть они и были в разных тренировочных группах. То тормозил рядом на практике, то уводил шайбу из-под носа, то останавливался впритык на водопое — и никогда ничего не говорил первый. Райли замечал его, но быстро погружался в работу снова, а когда выныривал — европеец снова смотрел на него, не отрываясь. Саймону нравился его взгляд — ему казалось, что впервые за продолжительное время кто-то был заинтересован не в том, чтобы посмеяться над ним, а в его движениях, мимике — кто-то любуется им, присматривается к нему. Под этим взглядом он становился более ответственным и старательным; иногда поднимал глаза сам, видел, что на него не смотрят — и мог потратить какое-то время, чтобы поизучать незнакомца тоже. Эти гляделки не могли продолжаться долго, ведь каток был маленьким, а их — много. Вскоре Саймон узнал, что его визави — это Анже Копитар, первый в том, первый в этом, молодой словенец, задрафтованный клубом и почти сразу приглашенный в тренировочный лагерь — его ровесник. Постепенно завязалась и беседа, ведь что Анже, что Саймон были скорее из футбольных стран, чем из хоккейных, оба были европейцами и оба — чувствовали, что им, как «первым в чем-то за долгое время» нужно держаться вместе. Райли, в отличие от Копитара, не был задрафтован никаким клубом НХЛ и был уже слишком старым для этой процедуры, а значит не имел никаких шансов на то, чтобы на его голову просто с неба упал контракт — но был рад тому, что «Манчестер Монаркс» предложили ему одностороннее соглашение на несколько лет. Анже был более требовательным к клубам — сначала не захотел переезжать в Америку, чтобы играть в юниорской лиге, затем — уехал в Швецию, не захотев тухнуть в фарме, вернувшись в «Лос-Анжелес» лишь год спустя. Саймон смотрел на будущую звезду клуба, на талантливого игрока, на которого возлагали большие надежды, и Анже многому научил его — например, ценить свой труд и не игнорировать помощь профсоюза, рассказывая, что вступительные взносы окупятся. Они отлично подружились и во многом помогали друг другу, встречались в тех городах, где пересекались выезда их команд, частенько пили и отдыхали в одной компании, а взгляд Анже — он практически никогда не покидал Саймона. Копитар в целом умел долго не моргать, чем веселил и тревожил тех, кто замечал эту его особенность, и его взгляд — он прожигал, заставлял сохнуть горло и отворачиваться — но не Саймона. Перед тем, как поговорить об этом с Анже — нужно было хорошенько подумать, а не испортит ли он все этим признанием. Копитар по ту сторону баррикад думал также, и этому разговору все-таки суждено было состояться без предварительных размышлений, попыток подготовить почву и сгладить углы. Один тупой лоб, переполненный чувствами, плюс второй тупой лоб, захлестываемый эмоциями — получился настолько страстный первый поцелуй, что Копитар отколол себе кусок клыка о челюсть Саймона, когда они после нескольких литров пива выперлись на балкон какого-то жилого комплекса, в котором зависали с компанией. Копитар все знал еще с первого взгляда — но вот Саймон даже после этого поцелуя и действительно долгого и чувственного разговора не до конца понимал, реально ли то, что он ощущал, или он придумал себе это все. У него были чужие примеры того, как чувствовал себя влюбленный человек, Саймон не мог понять, что это было — привычка или настоящая влюбленность, но с Анже в итоге они выросли. Выросли из двух скромных ревнивых и глупых парней в сильный нерушимый союз, помогавший им на льду и вне его. Первое время было тяжелым — редкие встречи в неподходящих условиях, звонки и сообщения, в которых неопытным партнерам было непонятно, шутит ли их возлюбленный или говорит на полном серьезе, действительно громкие скандалы, но никогда — расставания, которые кончились, когда Саймон получил возможность апгрейда контракта до двустороннего и стал все чаще выступал за «Кингс». Они уже не были детьми из сборных или проблемными подростками — они могли качественно выполнять свою работу и делать все, что им вздумается, в свободное время. Они жили по соседству, много тренировались вместе, ужинали и завтракали вместе, оставались спать друг у друга, вместе поднимали первый выигранный ими кубок Стенли, их фамилии были выгравированы рядом, и все эти годы — они были такими спокойными, счастливыми, ведь им не требовалось ничего такого друг от друга, чего они не могли дать. Они вместе уехали играть за «Муру» в локдаун, жили в одной квартире в крошечном городке и не боялись ничего. Травма была для Саймона переоценкой своих жизненных приоритетов. Боли, физическое уродство — это то, с чем может столкнуться любой человек и Саймон тут не первый, кому давали возможность жаловаться, но вот внутренности — уже личное дело каждого, и месяцы, которые Саймон проводил прикованным к кровати, давали ему перебирать его личные дела папка за папкой. С одной стороны — нужно просто взять себя в руки. На лед возвращались после потери близких, после рака, после инсультов и инфарктов, после переломов позвоночника — более серьезных, чем у Саймона — и таза; чего такого сделали те люди, что сейчас не может сделать Саймон? Клуб поддержит его финансово, профсоюз — морально, друзья и партнер из его жизни не исчезли; у него все еще несколько новых тачек и дом, купленный с контрактных денег, у него все еще внушительная сумма на счетах в банке — этого хватит сразу для двух сценариев — бросить спорт прямо сейчас и просто валяться всю оставшуюся жизнь или прямо сейчас отправиться на реабилитацию в самое топовое место и попробовать привести себя в порядок; но чего-то все еще не хватало. Что оставил бы после себя Саймон — и кому? Глупый вопрос — родителями что-то из мелочей, брату, его жене и племяннику — недвижимость. А еще? Два испорченных его фамилией обруча на кубке лучшей лиги мира. А еще? Совершенно жуткую запись прямого эфира третьей игры финала между «Лос-Анжелес Кингс» и «Нью-Йорк Рейнджерс». А еще? Все. Больше ничего. Это не пугало его — пугало то, что такие же вопросы он видел в глазах Анже, который каждый день приходил в его палату и старался быть с ним, разрываясь между празднованием кубка и травмой возлюбленного. Копитар имел привычку быть честным, зная, что более адекватного человека со спокойной реакцией он не найдет — и в какой-то момент он честно сказал Саймону одну вещь — Райли тогда уже шел на поправку и мог делать все ежедневные дела самостоятельно. «Я хочу детей» Анже выглядел подавленным и смущенным. Саймон помнил, что в тот момент он держал в пальцах кубик бульона, собирался бросить его в кастрюлю с кипящей водой и варящимися овощами — и замер. Этот вопрос мог быть сформулирован как угодно, но Анже не пытался найти более мягкие формулировки — потому что когда вы вместе столько лет, у вас априори не может быть какого-то удивления при каких угодно раскладах. По сколько лет им было? По тридцать — и ты не знакомишься с человеком в девятнадцать и консервируешь его в том виде, в котором он встретился, а наблюдаешь за его ростом. Там, где мысли о том «а что будет дальше?» появлялись у Саймона — органично они появлялись и у Анже. Инес оказалась потрясающей женщиной, давней подругой Анже — и, как у каждой женщины, которая видит чуть дальше своего носа, в ее глазах был определенный уровень понимания того, что «лучший друг Саймон» — это не совсем лучший друг. На удивление и Райли, и Копитар оказались достаточно взрослыми для того, чтобы грамотно раскидать все, что у них было, по полочкам и остаться друзьями — и не теми друзьями, которые «мы стараемся не грызть друг другу глотки, когда видим друг друга», а «друзьями"-друзьями — Саймон был на свадьбе Анже и Инес, он всегда желанный гость в их доме, он отлично знаком с его детьми и является для них кем-то типа «крестного» несмотря на разные конфессии. Этап есть этап — он начинается, он заканчивается, и Саймон, и Анже — смогли закончить этот этап также чисто, как начали его. Может, если бы не травма Саймона — то все пошло бы иначе. Может, если бы они были чуть смелее и заявили во весь голос всему миру о своих отношениях — все пошло бы иначе. Может, может, может — всегда есть какая-то иная дорога, по которой можно было бы пойти, но выбор уже был сделан и ничего нельзя было изменить. Нужно было двигаться дальше — с Анже или без, в хоккее или не в нем. А вот Сидни Кросби был катастрофой. С Анже Саймон расстались примерно через год после того, как случилась травма Саймона — Райли не ходил на матчи, не посещал тренировки, не ассоциировал себя с командой, в целом отдалился от этой постоянно кипящей новостями и скандалами тусовки, но не бросал связь с некоторыми людьми, которые были на «быстром наборе» у него еще тогда, когда первой цифрой его возраста была единица. Бред Маршан, Тайлер Сегин — и Сид Кросби. Про прошлые времена всегда говорили «трава зеленее, небо светлее», так вот Маршанд был скромнее, Тайлер — серьезнее, а Сид — всегда был придурком. У Райли была своя история, как у такого же «иностранного мальчика, перебравшегося в лучшую лигу мира» — но говорить о ней сейчас было бы попыткой поднять настолько старые и неприятные воспоминания, что Саймон почувствовал, как хочет выблевать остатки легкого ужина. Там постарались все — и отец, и спортивный агент, и первый тренер, и одноклубники — они все знали, что им за что-то придется прокоптиться в Аду и это не обязательно было произносить вслух. Камон, Саймону уже тридцать восемь лет — половины его обидчиков уже нет в живых, зачем танцевать на могилах. Но история Сида — это прям эталон этой противной, скользкой и незастольной истории совсем молодого улыбчивого парнишки с необъятным талантом, хрупкими костями и не самыми хорошими людьми, которые окружали его. Это было не место Саймона — рассказывать эту историю за Сида. Он был из неплохой скромной семьи, ему не приходилось в юношеские годы работать, чтобы покупать себе экипировку, он был быстро задрафтован и был первым номером драфта своего года — что-то типа «золотого билета» с шоколадной фабрики, где перед тобой открывались все двери и реальностью становились все мечты. Это — то что о Сиде знали большие медиа, рассказывая историю парня каждый раз, когда нужно было набить себе немного рейтинга желтушной статейкой или сделать попытку вдохновить следующее поколение детей быть таким же целеустремленным, трудолюбивым и ответственным, как любовь и надежда нации — Сидни Кросби. Но просто ему никогда не было. И именно поэтому они с Саймоном хорошо подружились — среди всех этих бесконечных тусовок, где проливались литры дешевого алкоголя, совершалась куча сексуального полу-насилия и ваялись сотни секретов, способных разрушить жизни и карьеры будущих звезд мирового хоккея, мало кто действительно понимал, что быть Сидом Кросби — это тяжело. А Саймон понимал — и Сидни понимал его в ответ. В басах популярного в те года клубняка и с красными пластиковыми стаканчиками с «Абсолютом» пополам с апельсиновым нектаром, в переполненных квартирах не самых благополучных районов или в чьих-то домах на выходных, пока родители уезжали за город — Сид и Сай находили укромное местечко для своих заунывных долгих разговоров о том, в чем вообще смысл всего происходящего. Чтобы прояснить кое-что — об Анже и Саймоне не знал никто, даже их близкие друзья. Все всегда или понимали, но делали вид, что у них не хватает мозгов, или боялись задавать вопросы — ведь если бы задали, то в зависимости от настроения получили бы в бубен или тысячу и одно объяснение, почему Анже и Сай ездят в отпуск вместе, почему у них есть ключи от домов друг друга и почему ни один из них так и не познакомил остальных хоть с одной девушкой за столько лет. Ни Маршанд, ни Сегин, ни Кросби — никогда Саймон не разговаривал с ними на тему того, что они с Копитаром хрен знает сколько лет были в близких романтических отношениях. И поэтому когда Сидни сказал Саймону, что он чувствует, что ему нравятся мужчины, Саймон сначала подумал, что Кросби пытается поддеть твердую скорлупу Саймона и залезть туда, куда не просили. Благо, Кросби говорил о себе. Сидни Кросби, надежда нации, возлюбленный игрок миллионов по всему миру, топовый бомбардир и лиги, и сборной, улыбчивый вежливый спокойный парень — и гей? Эти качества не мешали друг другу до такой степени, чтобы не сосуществовать в одном человеке. Саймон считал, что этому уделялось слишком много внимания — особенно в стране, которая с каждым годом делала жизнь таких людей все легче и легче. Но вот для НХЛ того времени — это было слишком. Плюшевые болельщики, пьющие пиво по двадцать баксов за стакан и хнычущие о недостатке парковочных мест под ареной — возьмут свои телефоны, откроют форумы и обязательно напишут, какой Сидни Кросби — нехороший человек и что ему не стоит играть в НХЛ. Конечно, на все эти комментарии посмотрит Гэри Беттмен, потом сравнит их с тем количеством денег, что мерч Сида и телевизионные права «Питтсбурга» приносят лиге — и проигнорирует эти комментарии, но для самого Сидни — это было бы слишком тяжело. Ему важно было быть любимым. Все эти люди не представляли, что происходило на вечеринках всяких молодых спортсменов и какое количество «экспериментов» там проворачивалось каждый раз — но Сидни уже был на другом уровне, уже не мог позволить себе экспериментировать и поэтому — просто страдал. Саймон понимал его — и поддерживал его, как умел. Времена меняли, повестка становилась более ярко-выраженной, люди все больше и больше говорили о том, что лигу должны были репрезентовать не только все нации и расы, но и все ориентации. Появились инициативы поддержки ЛГБТ-сообщества, которые всегда превращались в цирк, усиленно начали искать того самого дурачка, который ради рейтингов лиги станет козлом отпущения и во весь голос скажет — «я гей, мужики!» — и в итоге нашли его в Люке Прокопе, русские, как обычно, публично отказывались носить джерси с радужными нашивками, реднеки и либералы на трибунах обливали друг друга пивом, Гэри Беттмэн считал прибыль и вручную решал все конфликты — однако, с течением времени публика стала забывать все настолько быстро, что вчера кто-то мог быть на всех первых строчках ресурсов, а завтра — все про него забывали. Ни одна эта ебанная инициатива реальным геям открыться и жить счастливо — не помогала. Саймон не считал себя прямой жертвой — они с Анже, все-таки, встречались столько лет и встречались бы еще столько же, если бы не определенные проблемы. А вот Сидни был совсем другим человеком, который страдал от того, что не мог быть тем, кем он является на самом деле. Райли в какой-то момент этот мир был уже понятен — его карьера была разрушена, его лицо — собрано по кускам, его голова — трещала каждый день в новых, ранее неизведанных местах, его жизнь — была загадкой даже для него самого, Анже — по понятным причинам захотел строить свою жизнь дальше; и где-то примерно в этот момент появился Сид — сначала просто приезжал навестить его, потом оставался на несколько дней, затем — забирал Саймона развеяться в Канаду, где к ним присоединялись Тайлер и Бред, а затем — они как-то начали встречаться. «Как-то» — это потому что Саймон вообще не помнил большую часть того периода, потому что он сидел на лютых антидепрессантах, ходил в ошейнике, как чертова псина, тянущаяся вылизать свои яйца, и был чем-то вроде надувной куклы с волнующимися на ветру руками — просто дополнением ко всему происходящему. Он не нуждался в уходе или сиделке — но Сидни все равно находил способы позаботиться о нем, что заставило в Саймоне треснуть то, что он интенсивно зашпаклевывал все это время — обиду. На все и на всех. За то, что так получилось с его карьерой, за проебанное детство и юношество, на Анже — за этот несмешной прикол. Почему все это время Сид был рядом — было для Саймона загадкой, ведь Кросби никогда не тянулся послушать, а как там дела у кого-то еще; но со временем стало понятно, что это — очередной человек, на которого накатило осмысление чего-то в жизни, и до Сида дошло, что он настолько заперся в себе, что теряет связь с теми, кто всегда спрашивал, как у него дела. И с Копитаром, и с Кросби — Саймон первое время не понимал, что он в отношениях. Как будто после признания и соглашения — ничего не менялось какое-то время. Райли не был тем, кто был на все сто уверен в своей влюбленности и тянул другого человека под венец — он скорее вырастал до любви в этих отношениях. Его никто не заставлял и не тянул — просто ему было хорошо с человеком, а когда вы постоянно вместе и вокруг вас витает немного иная атмосфера, чем когда вы были просто друзьями — как не влюбиться? Тем не менее, сильным чувством для Саймона «любовь» никогда не была — просто обстоятельства складывались так, что на первом плане всегда была работа, а на втором — кто-то дорогой. Саймон был вечно благодарен Сидни — тот был с ним в действительно тяжелый момент его жизни. Но помните, что было сказано про Сида раньше? Он всегда был придурком. Райли таковым не являлся, поэтому этим отношениями, которые то начинались, то прекращались, то заново начинались — Саймон положил конец через год после того, как вернулся в спорт и окончательно осел в «Рейнджерс». Причины? Кросби заебал Саймона до такой степени, что они не общались какое-то время, не стесняясь демонстрировать свой конфликт даже общим друзьям, и постепенно Саймон понял, что хорошие отношения с Сидом можно поддерживать только когда они будут друзьями. «Чужих» для Райли не было — были те, кого он мало и плохо знал. В НХЛ-овской тусовке было мало действительно неприятных людей, с которыми не хотелось пересекаться — хоккейный мир был тесен, ротация игроков была прозрачной и регулярной, дома они строили рядом, квартиры покупали — тоже, дружили семьями, детей водили в одни школы, вместе летали в отпуска. Бывший — неважно, парень, коллега, друг — для Саймона не был клеймом, которое он вешал на человека, с которым больше никогда не заговорил бы. И с Анже, и с Сидом он все еще был в хороших отношениях — где-то эти чувства давно поистерлись, где-то — пришло понимание, что никаких чувств никогда и не было. У Саймона всегда были более серьезные проблемы, чем его ориентация. Он не умалял ее ни для себя, ни для других; но он быстро устал от боязни раскрытия и всеобщего позора, поэтому, смирившись со своим характером — натурально закрытым — он просто оставил ее при себе. В нем ничего не ломалось, когда он признался себе в том, что он — гей. На это никак не повлиял Анже, это никак не закрепил Сидни. Это просто всегда было в Саймоне, было частью его — а не его целой идентичностью. Он чувствовал влечение к определенному полу и не высказывал его по двум причинам — у него или не было на это времени, или он наверняка знал, что человек не будет в этом заинтересован. Его не пугала и не смущала гомофобия, не тревожило, что даже в США однополые браки стали легитимными всего десять лет назад — не волновало все это, потому что оно явно не было важнее всего остального — болезней, криминала, мирового голода и войн. Попытки НХЛ как организации казаться ближе к меньшинствам вызывали у Саймона скорее нервный смех, чем уважение, а, в целом, больше никто и не спрашивал — все были заняты своими делами. Саймон понимал — возможно, в один день, чтобы наконец соответствовать нормам чьего-либо мировоззрения, он женится на девушке и заведет с ней ребенка. У него на руках были десятки примеров людей, которые задавили свои внутренности и сделали так, как, казалось, будет лучше всем — ведь создать семью с партнерам своего пола это затратно, долго, может противоречить некоторым ценностям человека. А пока — в своем возрасте Саймон понятия не имел, что ему делать со всеми своими картами и в каком порядке ими крыть то, что ему в очередном раунде выкинет судьба. Уже совсем поздний вечер укрыл декабрьский Нью-Йорк, когда Саймон увидел, что его телефон отчаянно барахтается на беззвучном между подушек дивана. Стол был прибран, бим-бэги — раскиданы по углам, посуда — вымыта, а кухня все еще шебуршала вытяжкой на низких настройках. Саймон смотрел разбор матча — задумавшись и заслушавшись друзей, он пропустил его почти полностью, но теперь хотел нагнать. Экран мерцал в бархатистых подушечных плитах — и замолкал, мерцал снова — и Саймону казалось, что это проезжают машины по улице и бьют столбами фар по окнам, попадая в щель между шторами; однако, когда он сам взял его в руки, то увидел несколько пропущенных от Игоря Шестеркина — их основного голкипера. Шестеркин не нуждался ни в представлении, ни в похвале — он знал, что он делает и знал, что он делает это хорошо. Саймон, как защитник, всегда держал глаз на голкипере своей команды — и на поле Игорь был хорош. Вне — они особо не общались, хотя были вместе в команде уже довольно давно. С русскими Саймон в целом общался только по работе — у них была своя компания, у Саймона — своя, у молодняка американского и канадского — своя, у европейцев — своя, и никто не жаловался. Да, к Шестеркину были вопросы — но если Саймон решится задать их вслух, то ничего хорошего из этого не получится, а держать язык за зубами — это очень хорошая привычка, помогающая спасти команду от коллективного умопомешательства. О чем это все — Игорь не звонил Саймону вот просто так. — Ты как? — первым же делом спросил Шестеркин, когда Райли поднял трубку. — Нормально, — продрав горло, сказал Саймон, убавляя звук на телевизоре. — Как колено? — решив обменяться любезностями, Саймон вспомнил, как последний раз видел Игоря прихрамывающим. — Отлично, — но ничего даже вскользь напоминающего «отлично» в умирающем голосе голкипера не было. — Уделишь мне пару минуток? — Конечно, — смиренно сказал Саймон — если Шестеркин не сказал ничего особенного в первые секунды разговора, то, значит, никто не умер, а другие новости как-то можно было переварить. — Я разговаривал с Темой — он отказался от капитанской нашивки, — на одном выдохе сказал Игорь так, словно действительно кто-то умер. Саймон уже говорил, что «команда, избавившаяся от своего капитана — будет наказана». Капитан — это не панацея при плохой игре и не спаситель, который протянет руку всем утопающим. Капитан — это не самый языкастый игрок на площадке, способный уболтать судью рассмотреть его жалобу и дать оппоненту лишние две минуты штрафа. Капитан — не обязан тащить всех к победе. Капитан — это человек, понимающий нужды и трудности каждого игрока в его раздевалке; человек, который может служить связью между новичками и молодыми игроками — и тренерами и звездами. Капитан — это человек, который вступит в конфликт с судьями и соперниками даже если его игрок не прав, а потом надает ему по почками на скамейке запасных или в раздевалке; это человек, слова которого имеют вес для всех, кто играет с ним в одной команде. Это может быть топовый бомбардир, сильный защитник, старожил или воодушевляющий драфт — но это кто-то, на кого ты смотришь и даже не задумываешься, что кто-то другой может быть капитаном. Это не просто литера «С» — это звание, которое нужно заслужить, не среди болельщиков, а среди игроков. И Джейкоб — был именно таким человеком. Для него хоккей был не просто игрой или просто работой — он был просто хоккеем. Таких, как Труба, было много — спокойных веселых парней с идеально расставленными приоритетами и умением безошибочно подобрать нужный в идеальное время. С ним все казалось легче — даже самый отвратительный и позорный проигрыш. Может, он не был самым техничным и топовым игроком — но он был душевным, он делал температуру в раздевалке комфортной, он нравился болельщикам — для НХЛ, лиги, в которой пытались усидеть на всех стульях сразу, Джейкоб был идеальным игроком. Пока из футбола не пришла эта ебанутая мода — подписывать огромные неподъемные дорогущие контракты с теми, кто для команды становился «последней надеждой». С одной стороны, долгий контракт был для игрока уверенностью в том, что если с ним что-то случится в таком опасном виде спорта, как хоккей — он не останется один, его дорогущее лечение не упадет на плечи семьи, а сам он будет вынужден собирать свою жизнь по кусочкам после того, как не сможет вернуться на лед — профсоюз игроков был в восторге от того, что случаев, когда за права своих членов приходилось воевать, было меньше и меньше с каждым годом. Что говорить — сам Саймон, если бы не удача и длинный контракт с «Лос-Анжелесом» — сам сейчас был бы бог знает где, ведь именно «Кингс» платили ему зарплату, пока он лежал на койке, «Кингс» заботились о его счетах из госпиталя. С другой стороны — это были связанные за плечами руки, которые непросто было развязать даже при желании двух сторон. Например, клуб поверил в Шестеркина и в его талант, как голкипера — и дал ему контракт на восемь лет, вычистив для себя возможности покупать что-то дорогое в ближайшие несколько лет. А что, если Шестеркину придется улететь домой, в Россию? А что если он сломается и перестанет играть? А что если он сопьется или снаркоманится — и перестанет играть? А что если он начнет морально разлагаться — и перестанет играть? И наоборот — Шестеркин пришел в клуб, когда тот был в неплохой форме и выбивался в плей-офф, но что происходило в последние годы — очень низкое положение в турнирной таблице, никаких трофеев и панически быстро убегающее время, в которое этими трофеями еще можно было обзавестись. А что если клуб настроен на долгую перестройку — и ему не нужны трофеи? А что если менеджмент раз за разом ошибается в выборе скамейки — и в этом году трофеи под вопросом? А что если Шестеркин — лучший голкипер лиги по объективным причинам, но из-за придурков-партнеров его статистика — одна из самых худших в лиге? Зачем мучать себя и остальных — ведь можно просто уйти, расплатившись за свое неправильное решение неустойкой. Но всем правили деньги и правильные бизнес-решения. Рынок голкиперов нищал с каждым годом, медийный голкипер — много денег для клуба, крепкая линия обороны — половина решенной задачи по мнению таких менеджеров, как в «Рейнджерс». И это не была вина Игоря — нельзя было обменять изумруд на сапфир, и то, и то — драгоценности. Просто Саймон чувствовал, что клубу нужны были другие перемены, а это — просто плохое решение. — Я не особо понимаю, как мне реагировать на эту новость, — Саймон пустым взглядом бегал по расчерченным офсайдным линиям на экране телевизора. — Я с ним на эту тему пока что не разговаривал. Я, в целом, не думаю, что именно я должен это делать. — Ну Саймон, — заныл Шестеркин. — Может, все завтра? — поморщился Райли. — Я искренне переживаю по этому поводу, — Шести, может, был русским, которые отличались заметным похуизмом, но тем же не страдал. — Может, тебе стоит попробовать? — Стать капитаном? — фыркнул Саймон. — Ну да, — сказал Игорь, и Саймон прямо представил у себя в голове, как Шестеркин вытянул шею и нахмурил брови. — Послушай себя внимательно, — вздохнул Саймон. — «Попробуй побыть капитаном». А как же Зиба, как же Фокс, как же Крис? — Саймон ты же понимаешь, что все это не вариант, — Шести шмыгнул носом. — Мика слишком вспыльчивый, Адам — летящий, Крис… Саймон, давай будем честны, какой из Крайдера капитан? — Здесь немного не та ситуация, — поджал губы Райли — вот что-что, а обсуждать своих коллег за их спиной с Игорем ему совершенно не хотелось. — Джейкоб был нашим капитаном очень продолжительное время — и я считаю неуважением к нему мгновенное назначение капитана после его ухода. Джейкоб ушел не сам и не со скандалом — а значит и у команды не может быть никаких претензий к нему. Почему бы нам не сделать Мику, Адама и Криса альтернативными капитанами до конца сезона, а по результатам — повесить литеру на действительно достойного кандидата? — Ты единственный человек, кто может навести порядок в раздевалке, — взмолился Игорь, не отступая от своей точки зрения. — Ты мог поднять дух парней даже тогда, когда этого не мог сделать Джейкоб. Ты все еще уважаемый и важный игрок — и это поможет в первую очередь нам вернуть уверенность в себе. — Если ты говоришь мне словами Лавиолетта — я пришибу тебя завтра, — прорычал Саймон. — Ну умоляю, не убивай меня, — Шестеркин звучал обеспокоенно. — Я чувствую себя просто ужасно, — он не стал добавлять «ведь все это происходит по моей вине», потому что он действительно не был в этом виноват, однако, он все прекрасно понимал. — Еще и лысый черт никакой поддержки мне не оказывает, — речь шла о Панарине. — Для тебя твоя работа никак кардинально не меняется, — вздохнула Саймон, понимая, что сейчас его нравоучения никому не сдались — ему самому в первую очередь. — Что за магнитные бури сегодня? Почему все просто не могут расслабиться и отпустить ситуацию тогда, когда всему уже полная пизда? — Может, еще есть вариант что-то спасти, — выдохнул Игорь. — Давай просто посмотрим и не будем загадывать? — Райли начал съезжать с бесполезного телефонного разговора. — Ты обещаешь мне подумать? — пробубнил Шестеркин. Он относился к этому слишком серьезно или показывал недостаточно заинтересованности во всей ситуации? Это все еще была его команда, его парни и его возможность снова оставить след на кубке Стенли. Это все еще сотни тысяч болельщиков по всему миру, многие из которых — гоняли со свитерами с его фамилией на спине. Это все еще большой спорт, в котором случаются ненужные продажи, и пусть Нэшвилл теперь далеко — Джейкоб счастлив играть там, где он нужен. Все, что не делается — делается к лучшему? Саймон много лет прожил в квартире здесь, в Нью-Йорке, стараясь не покупать в нее ничего серьезнее мыльницы и придверного коврика — все, чтобы не привязаться к месту эмоционально и не испытывать никаких сожалений при расставании с ним; но проблема была уже не в квартире, а в самом «Мэддисон-сквер-гардене», в котором Саймон скорее напакостил на несколько тысяч долларов, пару раз разбив то камеру, то защитное стекло — он так разозлился на сам клуб за продажу Джейкоба, что забыл, что он здесь не для того, чтобы злиться. А вот для чего конкретно — на автомате закончить сезон и уехать туда, куда глаза глядят, или все-таки заслужить капитанскую нашивку на старости лет — Саймон обязательно решит. — Обещаю, Игорь, — сказал Райли.