Искусство любить

Подобно вечному теплому свету, вдыханию полной грудью, сверкающей детской улыбке, безмолвной красочной тишине, приятному уюту дома, спасению от гибели и обретению вечного покоя. Именно так видел Скэриэл Лоу свою любовь к принцу. При каждом взоре на Готи сердце замирало, трепетало и заполняло грудь нежными розовыми красками. И с другой стороны не только такими пастельными красками. Порой в Готье парень видел не то чтобы легкий импрессионизм, а целое произведение искусства, отчетливо осознавая такие же чувства, как при первом осмотре картины русского художника Ивана Айвазовского «Шторм». Там не было величественной и убийственной бури, какую изображал его любимый мастер Рембрандт. Но там были те самые отголоски его невероятно неспокойной души при каждом подавании голоса Готье даже малом. Скэриэл не мог любить обычно, как все, просто не умел, для него отношение искусства к Хитклифу и было любовью. Для него всё замирало и становилось лишь фоном для чистокровного парня. Даже не таким чудесным и подходящим, но и оно было не суть важно, ведь образ Готи создает целую ауру, отдавая от своего тела отблески и всплески огоньков. Он был как бенгальский огонь, внутренне тоже; все его боятся зажечь, но единственный человек это делает, самый смелый, — это и есть Лоу. Он зажёг его, заставил светиться для себя, как самый яркий луч от солнца, обжигающий кожу своим жаром. Каждый наряд Готье был подобран со вкусом, он однажды говорил, что к моде не пристрастен, «в отличие от Гедеона», но порой Скэр казалось наоборот. Как-то подавно после этого диалога он подметил, что блондин выглядит очень изящно в новой рубашке, рюши ему идут, а такие воротники прекрасно смотрятся с невинным личиком. И это было правдой. Ну нет, это Скэриэл очень преуменьшил! Сразу после той встречи с Готи он побежал домой писать поэму о своем возлюбленном, как можно быстрее стараясь передать недавние ощущения. Он не перечитывал свои произведения, не считал их убогими, но знал, что до уровня какого-либо поэта ему далеко. И всё равно, в этих стихах главный герой — Готье Хитклиф; произведение просто не могло быть ужасно или хоть как-то осквернено, там не было ни единой ошибки, а рифма так и лилась из уст, как струи реки Сена, которую описывал в своем стихотворении Гийом Аполлинер. Так вот к чему это. Готье на эти комплименты отреагировал так смущающе, что он напомнил собой клубничку Скэриэлу. Во всяком случае, впредь Лоу заметил, как часто его приятель начал выкрасовываться. И это этот принц интересовался, не собрался ли Скэриэл на свидание; сам-то выглядел каждый раз, будто на свадьбу собственную собрался. Ну, что ж, Скэриэл и против не был. Сам пообещал однажды, что обязательно женится на нём; это держание можно было хранить до гроба. В крайнем случае стать вампиром, если Готье так и не решится ответить тому взаимностью. А ведь на такие словечки он бы сказал что-то вроде: «Я даже влюбленностью не ответил, а ты про взаимность о свадьбе, придурок!» Скэриэл представляет, как можно большой возмутимый и застенчивый тон из уст покрасневшего чистокровки, и невольно улыбается. Полукровка даже думал о том, чтобы подарить что-нибудь красивое и изысканное для любимого. Ему бы подошло всё, но принял бы Готи откровенный подарок, например, белье с кружевами? — задумчиво сомневается Скэриэл, после чего раздаётся звонкий смех. Он обязательно обдумает это, чуть попозже, но точно подарит что-то. Сейчас на весь дом играет любимая симфония Готье; он не сильно любит классику, насколько помнит Лоу, но под эту песню чистокровка махал головой, медленно и ритмично, изображая то ли целый оркестр виртуозов, то ли одного дирижера. Это были бессмысленные хаотичные движения, в которых полукровке удавалось разглядывать и язык жестов, и неправильные случайные ноты, и несуществующие движения. Наблюдая за этим, когда-то он то и дело усмехался и улыбался, лаконично показывая Готи, как правильно делать, улавливая ноты на слух. Тот лишь отрицательно кивал головой и ещё большим размахом руки соединял и разъединял пальцы в такт, уходя на цыпочках, будто балерина. Вспоминая любые диалоги или прогулки с Готье, он улыбался. От воспоминаний с этим мальчиком меньшего и ожидать не стоило. Даже в самых неловких или отвратительных ситуациях Скэриэл находил покой в фигуре Хитклифа: его лицо всегда выражало разное, начиная тревожностью и заканчивая возбуждением. Но для друга чистокровный всегда оставлял запасы нежности и искренней заботы, даже если это была уже паранойя Скэриэла. Любая тревога растворялась и не оставляла никакого следа для расследования слабых мест Лоу, если в его поле зрения виднелся этот парень. Они оба любили друг друга и были безумно рады этому. Время от времени обоим казалось, что их чувства — это бред. Если для Готье, наследника, это означало попасть в руки ко врагу, который строил из себя друга, то для Скэриэла это означало лишиться всего, что он приобрел, чтобы свершить революцию. И вот каждый день в руках обоих не корона и власть над народом, а обычное доминирование, когда один из них втягивает в глубокий поцелуй другого. Это казалось очень забавным. И всё же, возвращаясь к красоте и чувственности Готье, дом ощущался. Человек, который не имел собственного имени с историей, друзей и искренних чувств любимого человека — будь то родители или приятели, — он нашёл своё место. Дом, который именовался как home, а не house. Сколько бы языков он ни перебрал, чтобы изобразить это описание «его дома» в одном слове, подписывая к этому не дом Готье, а самого его, он всегда выбирал свой язык, но только во рту Хитклифа. Мило и забавно. Но Готье бы сказал, что тот дурак, но потом поцелует же, доказывая его правоту про язык… Значит, остальное неважно. Глоток свежего воздуха полной грудью, будто где-то на пустующей вилле в Италии возле моря. Вдохновение, приобретённое после прочтения произведения Фёдора Достоевского, просмотра лекции об Александре Македонском или анализирования картины Питера Пауля Рубенса. Гармония, которую Лоу приобретал с Готье, была на уровне божественного, неиссякаемого и безмятежного чувства чистой любви и грации. Он так сильно увлекался своей любовью, что не революция свела его с ума, а Готье Хитклиф, его парень. Это было тем, чего не было ни у кого, будто даже точную копию их пары и Джейн Остин не написала бы. А она знаменита своими «неземными романами», Готье рассказывал ему. Скэриэлу было важно искусство и это слияние тел, когда речь шла об интересах в различных жанрах. Это не было для него главным признаком, но он бы не смог выделить «главное» в Готье. Ощущалось такое чувство, примерно как дать читателю захватывающую книгу с невероятным содержанием, а он бы выделял абсолютно всё в каждой главе. Каждый новый цвет ручки, маркера и стикера означал разное, а этого было столько, что можно было сказать: «Выделяя всё, вы не выделяете ничего». Но по-другому Лоу не мог… Он только и мог, что любоваться, замечать, записывать и мечтать, не находя ответа на вопрос: «А что главное?» Всё важно, всё главное. Готье не то, что видели в картинах, интересных звучаниях нот и глотках прохладной воды после тропиков. Свои ощущения от чистокровного Скэриэл осмеливался приравнивать к тому возвеличенному чувству, что испытываешь при взоре на природу. Каждый шелест в тропическом лесу, каждая капля росы от легкого дождя, каждый шаг редкого зверька. А более того, повседневные дни, когда мир изменился, да и это случилось без его жданной революции. Проезжая мимо домов и улиц, Скэр больше не видел разницы, как было прежде. Он замечал новые постройки, строительства в целом, проще говоря, перемены. Запретных земель больше не было; Октавия была единственным местом с полным мироустройством для комфортной жизни каждого человека в ней. Он знал влияние на это Готье и ещё больше радовался тому, что такой человек просто есть. Каждый раз по пути к парню Лоу брал цветы: то срывал где попало, то тратил невероятные деньги на пышные букеты, то покупал пару цветков без обёртывания. Во всяком случае, хоть какой-то вид цветов чистокровный получал каждый раз без исключений. Это особо ничего не значило; сначала, конечно, Готье удивлялся таким подаркам, а потом осознал приближённую стабильность таких подарков и уж не спрашивал, за какие такие услуги ему такие сюрпризы делают. Для Скэра это был скорее знак расцветания: он сам будто расцвёл, освобождаясь от всей идеи со взрывом. Поэтому при покупке бутонов Скэриэл понимал, что их краски олицетворяют его душу, душу Готи, весь мир и всё вокруг. Все серые цвета пропали; всё было так же радужно, как никогда прежде. От этого сердце взволнованно билось, ускоряя свой пульс. Будь у него это после революции, но без Хитклифа, он бы не выдержал, наверное. Сейчас это имело смысл, но знания были потрачены не зря. Каждая книга обсуждалась с Готи, а каждая минута с ним привела к тому, что они сейчас чувствуют и кем являются. От этого понимания они оба мирно спали; никто не мучился из-за наследника, своей фамилии или будущего королевства. Жизнь только началась, и у обоих парней есть время, чтобы прожить её снова, как с самого рождения. Так что сейчас, захватывая с собой букет белых лилий, Лоу помчался к окну приятеля. Дверь всё-таки создана не для него. Перелезая по дереву, он забрался к стеклу, как обычно снял обувь и спустился аккуратно вниз. На постели лежал ожидающий Скэриэла Готье, который в очередной раз хмурился от букета нежных цветов и смокинга парня. — Ты что ли в театр собрался? — принижает старания полукровки Хитклиф. Улыбка его выдает. — Да тебе же нравится, я вижу, — надменно указывает Лоу, расставляя руки по обе стороны в знак несогласия с реакцией Готье. — И как ты будешь лежать в кровати в костюме? — поднимается и встаёт чистокровный. Он-то был в домашней одежде. Черная кофта была подарком Лоу, к тому же парная, а штаны обычные хлопковые. — Вся моя домашняя одежда у тебя, Готи, — возмущается парень, оставляя букет в груди парня напротив, который уже улыбался от поступающего смеха. Неужели у Скэриэла было так мало одежды, что 2/3 гардероба уже была не в его доме. Он принимается искать парную темную кофту и свои штаны, чтобы уютно полежать с парнем в обнимку. — Даже за букет спасибо не сказал, — буркает он, пока снимает пиджак.