Часть 5
4 июня 2025 г., 19:08
Дима стиснул артефакт в дрожащих руках, всматриваясь в сплетение трещин на его поверхности. Сердце колотилось так, что в груди отдавались волны боли и страха. Он наугад, почти вслепую развернул его к небу — и пространство перед ними взорвалось слепяще-голубым светом. Прямо в воздухе заколыхался, вырос, словно живая рана в мире, призрачный портал.
— Живо! — хрипло крикнул Дима, чувствуя, как ломает ноги от напряжения.
Молчун шагнул первым, исчезая в сверкающей расселине, туда же, не раздумывая, помогли втянуться Самойлову. Захарченко только коротко кивнул Диме — взглядом, полным беззвучной поддержки — и скользнул следом. Дима остался у самого края портала, буквально изгибаясь в напряжении, стараясь не отрывать взгляда от лесной копоти, от натянутой пустоты за спиной.
— Жулик! Давай, быстрее! — голос сорвался на визг, он уже протягивал руку к Жулику.
Жулик выскочил из тени, но в тот же миг прямо за его спиной возник Старый. Всё произошло в одно мгновение: свет металла ножа, короткий сдавленный крик. Лезвие полоснуло Жулика по боку, кровь вдруг сделала ткань чернильно-красной. Жулик покачнулся — злость и, удивительно, нежность.
— Нет! — взорвался Дима, рванулся вперёд, уже забыв про артефакт и про спасение, только Саша существовал в этот миг.
Он хотел броситься в драку, сорваться на Старого, разорвать его голыми руками — но Захарченко вынырнул из портала, бросился к нему и с силой потянул назад.
— Дима! Не смей! — резкий крик, громкий до такой степени, что пробирало до онемения.
Они боролись полусекунду — но Дима был уже не свой, он метался, кричал, пытался вырваться. Перед глазами всё ещё стояли кровь, нож, испуганные глаза Саши…
— Отпусти! — сипел Дима, царапая воздух, — Отпусти! Надо спасти!
— Поздно! — Захарченко рывком дёрнул его в свет портала.
Последняя вспышка — и привычный мир оборвался. Всё вокруг превратилось в яркую, сверлящую пустоту. Перед тем, как с головой погрузиться в это слепящее ничто, Дима краем зрения успел увидеть, как Жулик падает на колени, а Старый заносит нож второй раз…
Им было спасение — но ценой бешеной боли в душе. Дима кричал, рвался обратно даже в слепящем свете портала, но было уже поздно: его держали крепко, и портал за ними захлопнулся.
Слепящий свет портала разом потух, и Дима, вырвавшись из мгновения яркой боли, рухнул на жёсткую землю. В ушах ещё стоял вой, сжимавший виски так, что мир вокруг сначала казался пустым, как аквариум без воды.
Молчун и Самойлов, обессиленные, уже сидели рядом. Захарченко, тяжело дыша, отпустил Диму — его руки сотрясались от напряжения. Все трое в растерянности и страхе смотрели на Диму, но тот как будто их не видел.
Дима сразу метнулся назад, к тому месту, где только что был портал, — но там оставалось лишь мерцание в воздухе, медленно стирающееся с глаз. Он в отчаянии шарил руками, будто молил небеса вернуть вход обратно.
— Саша! — крик сорвался у него с губ, с хрипом, почти беззвучно. — Саша…
В груди будто что-то порвалось: Дима опять терзал тускнеющий артефакт, но он уже был мёртв.
Треск кустов, отдалённый крик птицы — остальной мир будто бы не существовал без Жулика. Дима дрожал всем телом, слёзы катились по лицу, губы шептали одно и то же имя.
Молчун осторожно коснулся его плеча:
— Мы… живы, — глухо сказал он, — только благодаря ему.
Самойлов сглотнул ком в горле:
— Его не забудем. Вернёмся… если сможем, Дим. Только не сейчас.
***
Дни пошли дальше — вязкие, глухие, похожие один на другой. Казалось, чужой мир принял их в себя, позволил выжить, но за это потребовал слишком дорогую цену. Каждый рассвет Дмитрий встречал с тяжёлым комом внутри. Всё вокруг — и шум ветра, и запах травы, и даже смех друзей — отдавалось тупой болью и пустотой. По ночам он просыпался в холодном поту, снова и снова слыша тот крик, видя, как Жулик падает под ударом, глазами полными и боли, и неизъяснимой нежности. Дима вспоминал, как Жулик делал настойку на мухоморах, впервые улыбнулся ему в сумерках, как тронул его за запястье у костра, как делил с ним последнюю корку хлеба. Всё это теперь казалось бесконечно далёким, будто прошлой жизнью, оставшейся по ту сторону портала. Ночами ясные глаза Жулика всплывали перед закрытыми веками, не давая покоя. Такие живые, будто вот-вот обернётся из полумрака палатки, потеребит ладонью плечо и хрипло пошутит о том, как Дима выполнял заказ на Виагру для Петренко… Но вместо этого — пустота, в которую так страшно заглядывать одному. Всё в мире казалось не по-настоящему: лагерь в чаще, огоньки на болотах, даже дыхание товарищей рядом — и то нереально, зыбко. Дима избегал разговоров, держался в стороне, словно пытаясь отогнать от себя саму память о том мгновении — о том, как невозможно было ничего изменить. Он держал артефакт раз за разом в руках, чувствуя, что с каждой новой ночью его нити обвивают душу всё туже, прорастают сквозь кожу и жгут изнутри. Никто не осмеливался говорить с ним о Жулике прямо. Даже шёпот огня казался упрёком, а редкие попытки Самойлова или Захарченко приободрить обрывались, не находя отклика. Только лес молчал — как последний свидетель боли, не нуждавшейся ни в словах, ни в оправданиях. Дима теперь жил лишь этим болезненным ожиданием: вдруг, когда-нибудь, Жулик вернётся — если не в реальность, то хотя бы во сне. Ведь там они всё ещё могут идти рядом, делить ночную стражу, невысказанные мечты и старый матрас. Во сне всё было иначе. Огонь горел ровно, не вспыхивая от ветра; лес словно отступил, оставляя вокруг тёплый круг света. Жулик сидел напротив, подтянув колени, и молча улыбался Диме — той самой своей наглой, немного насмешливой улыбкой, которая бесит и от которой всегда теплеет в груди. — Ты всё так же упрям, — негромко сказал Жулик, бросая в костёр сосновую ветку. Языки пламени метнулись вверх, озаряя его лицо мягким золотистым светом, а рыжие волосы только засияли ярче, — Даже здесь не отпускаешь. Беспокоишься? Дима судорожно выдохнул, по привычке потянулся к его руке, почувствовав знакомую, чуть шероховатую ладонь. — Я не смог… Не уберёг, — слова срывались, ломкие, будто сухие сучья. Жулик покачал головой и накрыл его пальцы своей ладонью: — Всё уже произошло, Дим. Мы просто то, что осталось друг у друга. Он посмотрел в темноту, где мерцал лес, но там не было ни страха, ни боли — только спокойствие и какая-то светлая, ни с чем не сравнимая тоска. — Ты не один. Пойми — я всегда рядом, — тихо добавил Жулик и улыбнулся: яснее, светлее, чем прежде. Внезапно туман начал медленно стягиваться к краям поляны, голоса других раздались будто издалека, всё светлее становился рассвет над лесом. — Просыпайся, — шепнул Жулик, и ладонь его растворилась в свете. Дима проснулся ещё до рассвета, когда лес за палаткой только начинал просыпаться. Внутри всё было тихо, сны медленно отступали, оставляя после себя легкий привкус недавно пережитых объятий и прощальных слов. Он долго лежал без движения — не открывал глаз, не стремился вернуть себя к бодрости. Хотелось остаться в этом переходном состоянии между ночью и утром, где Жулик всё ещё жив, где тепло его руки не окончательно растворилось во сне. Сквозь тонкую ткань палатки пробивался бледный свет, и в этом свете не было ни страха, ни отчаяния. Просто усталость и ровная, тягучая печаль. Дима слушал, как за стенкой говорили сталкеры, как бармен гремел кружками и как по радио играла старая песня. Он знал: его друзья наверняка уже поднялись, но не спешил присоединяться — сегодня для утреннего одиночества был особый смысл. Он сел, обхватив руками колени, уткнулся лбом в рукава и наконец позволил себе тихо говорить вслух одно-единственное имя — в надежде, что где-то, сквозь сон и туман, его услышат. В этом новом, странно спокойном утре потеря становилась частью его самого. Любовь к Жулику не растворилась в боли, а осталась тихим, бережным стуком в сердце — тем, что теперь будет вести вперёд. Вскоре майор Дмитрий Никитенко оставил ряды «Долга». Его уход был тихим, без громких слов и прощаний — просто однажды на посту стало на трёх человек меньше. Вместе с Дмитрием ушли сержант Алексей Захарченко и лейтенант Игорь Самойлов: их связала не служба и не присяга, а пройденные вместе испытания, дружба и общее чувство утраты. Три силуэта растворились в рассветном мареве за границей Янова — чуть медленные, чуть молчаливые, с рюкзаками за плечами и непрошеной тяжестью на душе. Их шаги больше не принадлежали приказам, а звоном отдавались в новом, непроторённом пути. Никитенко не говорил никому, как скучает по Жулику, как любовь к нему не отпускает ни на миг. Иногда тёмными вечерами ему чудилось — вот, шаги в траве; вот, знакомый голос зовёт по имени… Дима порывался подняться, кинуться навстречу, но всякий раз вместо Жулика был лишь ветер и тень. Через боль и пустоту росло одно — твёрдая, почти болезненная решимость когда-нибудь вернуться туда, откуда их вырвали. Вернуться, что бы ни случилось, просто за тем, чтобы ещё раз держать его за руку, сказать то, что не успел, пока был шанс. Боль не отпускала. Но и память не отпускала Диму. И с каждым днём любовь становилась сильнее страха. Вечерами он долго сидел у потухшего костра, проваливаясь в забытье. Тёплый свет от углей делал реальность призрачной. Дима неожиданно ясно вспомнил — до мельчайших деталей — одну давнюю ночь в аномальном лесу, когда они с Жуликом остались наедине. Тогда они ушли из лагерей — Жулик из Свободы, а Дима из Долга — будто случайно заблудились, а на самом деле просто хотели побыть вдвоём. Было холодно, мокрый туман стелился по корням, но Жулик выудил из-за пазухи фонарик, мигал им в ладонях, заставляя свет прыгать по мшистым стволам. — Не бойся, Дим, — шептал он тихо. — Пока рядом, ничего нас не возьмёт. Он тоже боялся, но делал вид, что нет. Дима вспоминал, как Жулик легонько тронул его пальцами за щёку, как вдруг притянул к себе, прижал крепко-крепко. — Если что, спасу тебя первым, — хмыкнул Жулик, тёплым лбом прижимаясь к его виску. — Я же твой Жулик, помнишь? Дима тогда улыбнулся впервые за много дней. Им не нужно было ничего объяснять — просто были двое, потерянных во враждебном мире, и одна надежда на спасение друг в друге. С того вечера Дима уже не боялся ночи. Все страхи уходили, стоило Жулику положить ладонь на его плечо. Теперь, за много миль и целую вечность от той ночи, Дима понимал: это были самые светлые минуты в его жизни. Их не стереть болью или временем. Память о них не только ранила, но и давала сил идти дальше.***
Прошло полгода. Поиски не принесли ни малейшего результата. Дима уже почти смирился: Жулик, скорее всего, погиб — надежда угасла, ровно как и вера в то, что судьба может быть милосердной. Теперь шанс увидеть его живым казался призрачным, практически невозможным. В ветхом баре на станции Янов, будучи уже обычным сталкером, Дима сидел за покосившимся столиком, устало сжимая стакан с мутным самогоном. Рядом, молча, такие же уставшие, как он сам, сидели Захарченко и Самойлов. Все трое давно иссякли, слова тяжёлые, будто ржавые детали когда-то надёжного механизма. За мутными стёклами гулял сердитый ветер, дрожал сырой электрический свет. Бар хранил запах перегара, чужих надежд и бесконечной усталости. Поисков уже никто даже не обсуждал — разговор сворачивал на обычное: чей-то пропавший дозиметр, цены на консервы, ржавчину на затворе. С каждым днём прошлое уходило дальше, а память о Жулике — о его тёплом голосе, легкой улыбке — становилась всё одновременно и больнее, и драгоценнее. Захарченко уткнулся взглядом в кольца на столешнице, время от времени нервно постукивая пальцами. Самойлов ковырял ложкой какой-то невнятный суп, будто пытаясь выловить там смысл жизни. — Всё, парни, — хрипло начал Захарченко, — я тут подумал… Может, ну его, это всё? Пора сматываться из Янова. Денег нет, работы — тоже, а ходить по этим мёртвым тропам надоело хуже горькой редьки. Самойлов не отрывал взгляда от тарелки: — Куда ты собрался? Везде одинаково. Только здесь хотя бы знакомые лица. Дима молчал, глядя сквозь мутное стекло. Его тишина казалась слишком тяжёлой, Захарченко бросил на него косой взгляд: — Ты сам как, Дим? Держишься? Он медленно покачал головой, не находя в себе сил для длинного ответа: — Ага. Самойлов просигналил бармену, чтобы тот плеснул ещё: — Поиски всё, что ли? — спросил он почти шёпотом. Дима сжал пальцы в замок: — Всё… — коротко отрезал. Повисла тишина, лишь поскрипывали старые доски пола и жужжала лампочка под потолком. — Жулик бы тебя поддержал… — негромко бросил Самойлов. — Жулик бы сейчас всех нас послал, — попытался усмехнуться Захарченко, — и всё равно налил бы по стакану. Бар на минуту стал теснее, теплее — будто они, всей компанией, снова ждут чего-то важного, ходят между столами, строят планы на завтра. Но завтра будет таким же серым и промозглым. — Выпьем за друзей, что нас не бросили, — коротко сказал Самойлов и поднял стакан. И все трое молча чокнулись. — Как там Молчун? Слышно что-нибудь? — спросил Захарченко. — Как-как… Как обычно. Вернулся к Монолиту… — вздохнул Самойлов и допил самогон. Дима нахмурился, пропуская разговор друзей сквозь себя. В голове назойливо стучалась одна мысль: Исполнитель Желаний… Монолит… ЧАЭС. Все эти истории всегда казались Диме сказками для новичков, но сейчас, когда терять, казалось, уже нечего, он вдруг поймал себя на странной надежде. А если попробовать? Добраться туда, к самому центру Зоны… Найти этот проклятый камень — Исполнитель Желаний. Попросить. Вдруг получится? Ради Жулика… Сердце забилось быстрее. Решение рождалось в нём, медленно, тяжело — как последний, отчаянный шанс. Решимость крепла: хоть один, но всё равно попробует. Да хоть насмерть — хуже уже не будет. Он опустил голову, плечи ссутулились, пальцы невольно сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Мысли проносились вихрем: «Пойду один, не хочу рисковать друзьями. Хватит ждать. Если есть хоть шанс — я его использую». Он вдруг резко поднялся из-за стола. Захарченко сразу насторожился: — Ты куда это собрался, Дим? Всё нормально? Самойлов вопросительно посмотрел на него, откладывая ложку, в глазах мелькнула тревога. Дима бросил короткий взгляд через плечо, в голосе прозвучала стальная решимость: — Я ухожу, — негромко сказал он. — На север. На ЧАЭС. В воздухе повисла глухая пауза. Захарченко растерянно выдохнул, будто не сразу понял смысл услышанного, а Самойлов нахмурился, пытаясь найти в лице Димы хоть намёк на шутку. — С ума сошёл? — первым нарушил молчание Захарченко. — Один туда не дойдёшь. Это же самоубийство! Дима только молча покачал головой — решение было окончательным. — Это мой выбор, — спокойно повторил он. Самойлов быстро подошёл ближе, положил руку Диме на плечо: — Тогда возьми хотя бы аптечку. Вот, она это… У учёных купил… И пару антирадов. Без них не протянешь. — Жратвы возьми. И патронов побольше — там всё не шутки, — Захарченко порылся в рюкзаке, вытащил упаковку сухпайков и патроны. Оба смотрели на Диму с тревогой и упрямой заботой. — Если передумаешь, возвращайся, понял? — тихо сказал Самойлов. Дима встретился с ними взглядами и кивнул — коротко, но твёрдо. — Спасибо, парни. Я вернусь. Постараюсь. И если справлюсь… Со мной будет наш друг.
