Запах хлорки

В откровенной обстановке с приятной и интересной беседой на маленькие темы так свободно. Прутья жалости растворились и не давили на грудную клетку и разум, заставляя тонуть густом пухе, зарываясь лицом в мягкую расчёсанную шерсть. Произносимое и немое сочувствие не лечило, а порождало противную массу, что стягивала на шее ошейник туже в два раза, что ощущалось биение отчаянного и неугомонному сосуду под рёбрами. Звание беспомощности, немощности, ослабленности, излишней хрупкости оттогалось, создание сопротивлялось, чтобы заплатку не пришили намертво к фарфоровой коже. Получая безмерную заботу, позволяя расслабиться, дозволяя снять нервное бремя, почувствовать себя слабым и нуждающимися в помощи, её избыток становился гремучей смесью и устланной заметными переливающимися в свете люстр осколками дорожкой. Сочувствия в меру, хотя сам безгранно дарил его страдающим. Но изодранного тоненького каталога идей и всевозможных сюжетов обеих дум хватало, чтобы насладиться непринужденной беседой, закрывая вечное прибившееся волнами болезни к берегам жизненных потребностей желание поговорить, спокойно и размерно побыть с поистине интересным человеком. Так бы и говорить весь день, не задумываясь о драгоценном сыпучем времени. Дел ни у кого нету, преграда для скорого ухода. А сплетничающие за дверьми палаты, где-то в коридоре или около автомата с безвкусным кофе медсёстры забывают об обязанностях и о исходе времени посещения. Двум душам это на руку. Плыть и плыть по спокойной речке, лишь бы не прибиться к берегу, где настанет расставание. Послышалось тихое шуршание оставленных в укромном местечке на первый же случай уединения булочек в пластиковой прозрачной оболочке. Утренний приём пищи был упущен Александром осознанно, с каплей притворства. Пришлось изобразить из себя сжатого с комочек котёнка, что мирно просматривал снимки сновидений и не откликался на голос. Есть после изнурительного странного сна, измотавшего внутренний храм, отбивало желание. А когда голод кольнул живот, напомним в своей пустоте, терпеть до момента, когда Краснов покинет палату, даренная гостем выпечка разделилась мысленно на пополам. Смотреть и понимать, что посторонний смотрит на трапезничающего тебя, сам крохи не отведав, представлять, что у другого внутри таится голод, скребучая под ложечкой зависть, а на языке неудовлетворённая потребность стрекочет. Материнский ли инстинкт или забота не мог разобрать обладатель пушистых локонов. Оставить без маленького снисходительного ритуала не мог, ибо совесть настегает от всюду, проберётся даже через перекрывающую проход в умиротворённое и не видящее несчастья никогда пространство, где о пугающих завораживающих грозах знают лишь из сказок, заслонку. Пакет отложен подальше, пластиковая коробочка уже оказалась в бархатных тёплых руках. Внутри уже текли слюнки от желания вкусить выпеченный с душой, залитый непорочной крем-глазурью, удовлетворяющий маленькую сладкоежку, мягкий всё ещё синабон. Любовь к не успевшей остыть и зачерстветь выпечке была очень сильной и подневольной. Она заключалась в особенном изысканном, несравнимым ни с чем вкусом и окрылением на душе, чтобы с наслаждением вкушать каждый кусочек не из рокочущего голода, а из наслождения тающим, заоблачным, незабываемым, первозданным вкусом. Не огорчало и то, что с момента покупки его с витрины или буквально из разгорячённой, бьющей жаром духовки прошло, как мимимум, полчаса. Он всё так же лаком и аппетитен, небольшой отрезок времени не очернил, не испортил яство. Александр с лёгкостью высвобождает десерт из плена, оставляя на колени пластиковую раскрытую пасть, словно затерянный кораблик покачивается на небольших редких волнах. Крохотные частички булочки нежданно посыпятся дождём, рухнут на чистую, смятую очередной беспокойной ночью от очередного панического выныривания из сна постель и неизбежно испортят клочковатый, проблемный, неидущий и без них сон. Ощущения дискомфортной колкости, шероховатости, постороннего, мешающего чувствительной кожей или через хлопковый слой одежды от маленькой, будто приклеенной к немного вылезшей из под матраса простыне армии крошек хотелось избежать. Проницательные речные глади смотрят прямо на визави, что прервал рассказ об интересном спектакле после условленного в сети подозрительного, лисьего, но чистого, без примеси, нечто любовного ухаживания или перистой ласковой заботы взгляда. Старший не скрывал, не тушевал и не смущался, как случалось это раньше — сердце маялось в сумасшедшем неукротимом, безпричинном ритме, кислороду перекрывали доступ и на грудь сжимало необъятное чувство, дыхание же позабыло ладный напев, а при пересечении зениц отводил их украдкой или уходил в уборную, где мог омыть лико возвращающей в размеренный темп, студёной водой вперемешку с капелькой соли собственного хрусталя. Непонимание чувств, непонимание причин, в голове сумбур из мучающих десятков дум, что панически треслись и взвизгивали, будто раненое животное. Умиротворение на его душе, он перешагнул ступень робости, владея чувствами. Одна из бровей Краснова взметнулась вверх с явным вопросом, шея слегка напряглась и вытянулась к обладателю синей руки четырнадцатого сезона битвы. Уста безэмоционально замерли. Лико затянула задумчивость. Загадка манила распутать её хлипкие узлы. Всё таилось на поверхности, осталось лишь найти нужную строчку в раскрытой книге. Нужно лишь внимательнее присмотреться и увидишь, что среди отвлекающих ровных букв ответ выделен толстым горящим шрифтом. Модель склонил голову чуть набок, погружаясь внутрь просторных цветущих полей. Душа открыта и не противилась под бдительным выражение глаз. Размерно, осторожно, не торопясь он ступал по территории, на которую однажды уже ступал в готическом зале безропотно, надменно, дерзко, но с нерушимой спокойностью. Под ногами почувствовалась что-то твёрдое, что холодом опаляло даже через плотную подошву кроссовок. Делая шаг назад, парень рассмотрел блестящую безделушку и наклонился поднять её. Глаза сомкнулись в две непросветный щелочки и искали в памяти немного похожую вещь. Ключ. Ключ от дверей в обширные резные угодья Шепса. Но, повернув голову назад, к двери к угодьям внутреннего мира медиума, заметил, что врата распахнуты настежь и лишь лёгкий игривый ветерок заставляет двери со скрипом двигаться. Хозяин ничего и не таил, убрал преграды и думал: заметит ли посетитель простые пути или станет осложнять и закручивать их. Артём издал перезвонистый, тихайший, сдавленный звук, насмехающийся над самим собой, укоряя за временную слепоту, причиной которого послужили чары облика исхудавшего, хотя находил в пасмурном грозовом небе своего верного сокола. Нужная строчка всё равно была найдена в омуте мыслей. Немного отстранившись, кареглазый изобразил поражённую, но притушённую сдержаностью улыбку с понятным смыслом только для старшего. — Приятного аппетита, Александр, но пожалуй воздержусь от разделения с вами трапезы. Я не голоден да и следую рациону, чтобы держать себя в форме. — Мягко отвернулся от угощения гость, говоря осторожно и бережно, чтобы не ранить ненароком обмягчего и скомканного серией эмоциональных ночей обитателя побелённых стен. Утром обошлось лишь краткой молитвой, кружечкой горького, но возвращающего долю сил кофейного напитка. Разделённый напополам с Дионисом виноград давно отзывался кислым послевкусием в пустующем скулящем желудке, но и проявить наглость, податливость, животную жилку и принять с благодарностью половинку, считалось неуважением, осквернением себя и нарушением вафельной этики. Ведь кушанье не для покупателя, а для получателя подарка. Забирая половину, молодой практик отхватывал то, что не принадлежит ему. Он может себя сдержать в отличае от неукрощённого зверя внутри, что истекал слюной. Запрет затворил двери на чугунный замок, не пуская обаятельность и настойчивость Александровскую в комнату за ними. Но слушать их никто не стал. Прозрачное пушистое пробралось внутрь, постояло около запертых и стало резко, отрывисто, но лелейно выводить пальцами символы, разрушающие непоклалистость в щепки. Лико приобрело недовольную дымку, брови слегка опустились, пуская трещинки морщинок по темю. Они отражали замешательство и разбивающее всю убеждённость, удивление в том, что вампир поддаться на окутывание нитей обаяния, а тот перевернул ожидания. Это не было атакой ножа, а мастерским и отточенным действием соперника, что ещё недавно вальсиловал в этой игре вместе, а сейчас отпускал партнёра и находил другого. Закружив бдительность безотказности, вампиру ударость припудрить рассудок обладателя серо-голубых гладей. Но совесть требовала, а больной не мог так быстро сдаться лишь от вежливого отказа. Тонкие нежные пальцы осторожно разрывают мягкую одну булочку пополам, наперекор протестов, видя что кареглазый мотает головой, немо отказываясь. Но Шепс был неумолим, пусть не настаивал, не тычал ей в лицо и не молил. Александр не оставлял выбора, вытесняя отмахивание и непокорность того, кто отказал. — Тём, я так не могу. Мне важно это. Я не смогу спокойно есть, когда ты сам голоден. Бери давай и не отворачивался. — Отсёк спокойный, строгий, но с волнами искреннего волнения где-то вдали, а слышно, будто стоишь рядом, голосок и умолк, в то время как рука, что держала неустанно половинку синабона, протянула твёрдо Краснову. В жесте не было лиричной мольбы, в нём ощущалась чёткая чёрная точка, которая заканчивала текст, а не превращалась в запятую, предлагая иную тропинку. Был лишь заботливый, материнский, ублажающий, смиренный исход — принять и разделить трапезу с ним. Уста напротив расступились и оголили ряд белых зубов. Ехидная, смеющаяся коротко ухмылка блестела и отражала, что замок к глухим стуком о мраморный пол, впуская странника. Краснову ли противиться бесподобным чарам убедительности Шепса? — Сдаюсь, повержен, Саш, тебя не убедить, но и отказать трудно. — Татуированная рука перехватывает отломленную для него равную половинку, ненароком мимолётно и ласково касаясь тыльной стороны ладони названного кончиками пальцев. По телу второго прошла приятная дрожь и вместе с ним забилось в сумасшедшем ритме символ любви, которую не счесть было никак нельзя. Младший поймал в сети эту реакцию, внимательно следя за ясными зеркалами души напротив, что хотели убежать на другую сторону, отвернутся от прямого проникающего в самые глубины души взора. На молочной поверхности щек больного расцветали вишнёвые цветочки, ждавшие сезона цветения. Причина их распущения же не испытывал вины или же неловкости, лишь интерес на сколько это может зайти, смотря серьёзно, без капли лисьей потешной ухмыли. Флёр зародился в ту же минуту, как внутри разлился мондраж вместе с мягким трепетом. Никто не видел, что там в шумящих, пахнущих вольностью и окрылением волнах, но ощутил каждый, как побежала связывающая искорка между ними. Она обернулась лентой и связала их. Пока Артём заботливо провёл подушечкой большого пальца между большим и указательным пальцами Александра, будто заставляя смущаться старшего ещё гуще, шатен не удержался, проскулил тихонечко и мгновенно отвернулся в сторону. Его едва не трясло от щекотящих, кричащих, скулящих в сумбуре голосов чувств, испытанных в сия миг. Контакт слишком чувственный, бережный, осторожный после вздоров и споров, где он нападал, а противник отражал каждую атаку, умело уворачивался от предвзятого отношения. Обстановка казалась нереальной, мифической, замеревшей, что становилось не по себе чуткой тушке. Слишком близко, слишком любовно и сердечно. Опомнившись, вампир спокойно забрал свою половинку булочки и убрал без извинений прохладную конечность прочь к себе, понимая, что перешёл грань дозволенного. Очень долго не сводя надзора, он разглядел мембранную, совсем истончавшую уязвимость. «Мне это важно» — отозвалось набатом, колокольным громогласным звоном в голове эхом. Посидев в успокаивающий тишине, где смешалось тихое щебетание воробьёв и обрушающееся нежданно воронье карканье, всё эмоции приземлялись ситцевым лоскутком на земь. Но, несмотря на нависший балдахин покоя и нежности, оставалось что-то ещё. Что-то ещё ноющее и гноящееся в районе души и сердца, недосказанное, замолчанное ещё в тот миг, в опустошённом автобусе оставалось. *** Когда с проявляющимся в тусклом освещении редким беспокойством, но прячущиймся за спиной сдержанности и рассудительности Артём вникал в ситуацию, поглощал и внимал каждый надломленный, дрожащий, пропитанный увяданием и слабостью звук с пухлых уст визави, давая ослабшей личности опору и внимания капельку, неравнодушия, человечности. Сейчас проект, из-за которого они находятся в непримечательном селе Емметово, не важен, он был отложен подальше и продолжат только тогда, когда их небольшой прояснител разговор окончиться. А иссякший Саша после испытания и опутанный душашей лазой чудного навождения не спеша изливал грустную, смутную, запоминающуюся урывками после забвения мелодию души, что рвалась из рта смешанными урывками и комочками, словно выплёвывая из себя окровавленные лепестки цветов. Голос не стихал. Он продолжал излагать всё, что было на душе: ведения, чувства, теории. Отзывалось в сердце тёплом — когда тот активно слушал и после окончания предложения, после которого шла точка, вклгивал волнующий уточняющий вопрос. Усыпанные чернильными рисунками руки сложенны в замок, тёмные зеницы смотрели прямо в душу. Артём видел раскрытую обмякшую руку медиума, перевязанную косо и криво марлевым, подручным, тонким бинтиком, что обрёл опасный насыщенно-алый цвет от раны. Бдительный взор проходился по наружности напротив, видя как всё ещё омут держит его в лапах и как тому тяжело. Внутри рождалось разноликон чувство — оно билось в унисон с сердцем, но упоминало о себе звериным воплем. Оно невольно проявлялось, без спроса согласия, забыв о давних конфликтах и выйграной дуэли, но ощущалось, что хозяин даже не против животного инстинкта. Желание обезопасить, защитить, приближаясь к нему ближе, загородить от лишних истощающих расспросов съёмочной группы. До консилиума гроши времени обговорить ситуацию, достать из спасительного мешочка сил и отправится обратно на пробивающий насквозь мороз. — Я говорю: если бы я руку не распарол, м-может меня так бы не колошматило... — По одному содрогающемуся от саднящих истощающих ранок снаружи и внутри голосу читались паника, смятение, расплывчатость, словно блестящие кристаллики в калейдоскопе. Всё навалилось на ослабшие плечи резко и больно, из-за чего так сдавливало грудную клетку, но барабанило, словно в горле, безустанно сердце. Речные очи не могли сосредоточиться сейчас на одном лице, поэтому судорожно метались по разным углам: по низкому потолку, зашторенным окошкам и только аккуратно и редко, почти благосклонно останавливался на лице младшего. — Прям сильно? — Уточнил Артём, потирая свои ладони, тон которого был на поводке самообладания — ровный, спокойный, но всё равно тревожащийся за самочувствие. На лице не было ни единого намёка на насмешку, мраморная осознанность и собранность, ничего не напряжённо, только взгляд, что казалось может найти хрупкую острую иглу, затерявшуюся в стоге сена. — Да, я тебе говорю... — голос слегка повысился для утвердительности и родился журчащей, омывающей каждый камушек рекой, открывая новые страницы своей книги — чувства, подозрения, ощущения.. Всё, что открывал на эмоциях любому, ощущалось рядом соперником и неприятной личностью преступно, излишне доверительным. Не то, что всё рвалось наружу неконтролируемым потоком, а рассказчик прильнул к душе визави в спасающем уединении, зарываясь куда-то глубоко, сентиментально и наивно цепляясь, находя капельку утешения и необыкновенного, затягивающего швы лечения. Не сдержался после откровенного разговора Краснов, внутри что-то велело коснуться перебинтованной ладони, оценить поверхностные кровоточащие увечия, будто мог исцелить или сказочным жестом затянуть проходящую чуть ниже линии судьбы ранку. Пока Александр поник, словно плакучая ива, которой не верят и покрывают гнётом и отвержением в словах, младший тронул воздух рядом в объектом, будто спрашивая разрешение, на что получил смущённый раскрасневшийся взгляд и слабый, едва видимый издалека кивок, чувствуя как растекается по поверхности бодрящий приятный холодок ауры. Подушечки пальцев наступающе перебрались ближе к границам бинта , пока и вовсе не пересекла их и не опустилась осторожно на его узенькую территорию. Практик прекрасно видел, как тело замолчавшего в испуге излагателя собственной боли содрогнулось от возвращения саднящей непогашенной боли. Но пальцы не просил убрать, не смотрел с презрением и возмущением, не отдёргнул руку, словно поверхность руки опалило жаром, наоборот не решался её прижать к себе или не мог убрать вампирские, изрисованные, заставляющие млеть от слабых трепетных поглаживаний. Но держаться больше не мог Александр и позволил утянуть за собой, крепко сжать сильным руками, нашёптывать над своей растрёпанной, пушистой, слегка мокрой от крохотных упавших снежинок макушкой пугающие, леденящиея неразборчивые, искажённые наговоры и молитвы высшим силам. Вместо Саши на его сидении лежала рабочая сумка, а он сам приник к сидящему напротив, ложа тяжёлую и взвизгивающую от мыслей голову на подставленное добровольно и снисходительно плечо. Противиться Краснов не смел, видел, что минутная слабость нужна, как пауза в запутанной нервной ситуациях, чтобы успокоиться и упорядочить мысли. Шерстяной мешающий комочек посередине грудной клетки, между сплетением тонких рёбер старшего растворился, словно его извлекли безболезненно первокрасный хирург. Колючий подбородок сверху давил на макушку, защищая чужих взглядов и докучающих тревожащих вопросов. Над головой шумно вдыхали пронизанный раскатами душевных гроз воздух и тихо выпускали, заставляя лишать чистым и преисполненом и изрисованным ландышам, лилиями и росой воздухом. Облака развеивались. Стало хорошо, так хорошо, что Саша почувствовал себя пушистые существом, ленивым и вечно расслабленным котом, который может мурлыкать свою ладную и западающую в душу мелодию, сминая брюки хозяина, оставляя заметные дырочки. Он не завидовал чудесным животным, лишь знал, что у домашних любимцев меньше забот и тревог, пропуская мысль, что хотелось бы на день побывать в их облике, в мягкой шкуре.. В один миг на душе совестно, неловко до румянца заката на щеках, а в тот же миг умиротворяюще и непринуждённо, будто ситуация привычна и обведенна, а души связаны дорогими, плотными, неразрывными узами. Стёрлась граница соперничества и этапа отторгающих, не принимающих друг друга, и только рычащих при встрече, непереносимых, чужих людей. Они разорвали недолюбленность и предвзятое отношение, всё тлело в огне. Теперь он лишь коллеги, но уже без взаимной ненависти, а с глубочайшим уважением. Как учитель терпеливо учит, журит за ошибки слегка, помогая из исправить, своего подмастерье, чтобы ему создать шедевр. Только соперничество сохранилось в первозданном нетронутом виде. Но оно естественно, его не сломать. Поддержка и наставляющую и поправляющие советы смешаются с лисьим желанием одержать верх. Отнять нельзя. Шепс надолго запомнит замереаший миг, Красновкую сердечность, сострадательность, человечность. Чернильная точка оставлена внутри дерзкой, но аккуратной кляксой. Так тепло, беззаботно, хорошо.. Подмёрзшая на улице Виктория стряхивала с полов пально налипший снег, проходя внутрь транспорта, смогла увидеть укутанный в шубку проникший образ на Артёме и сразу поняла кто это за чудо, ловя себя на широкой нескрываемой улыбке. Интимную ситуацию она не решилась нарушить, поэтому села подальше от них, чтобы не спугнуть. Клубилось предчувствие, что это начало плетения, что станет изящным и бесподобным творением искусства любви, пусть может казаться другим, что чувство ошибочно. Но это не так. Жрица культа предков уверена в этом. Она невозможно рада за друга, что расторжение недооценивается и неприятия случилось. Суженого отыскал в том, в чьи силы и возможности не верил и отвергал, считая лукавостью и излишней самонадеянностью для юного возраста. Покидая автобус и уже стоя втроём на консилиуме, повеял запах болезни — терпкий, кислый, увядающий, навеивающий образ больницы, постиранных белых, от которых рябит в глаза наволочек и горстей ядовитых таблеток. В нос вампира он ударил особено сильно. Окинув всех присутствующих ледяным собранным взором, искал хозяина флёрного шлейфа. Отсеивая страдальцев села, ведь запах был рядом в нескольких шагах, ставл перебирать коллег и съёмочную группу. Карие бездонные злпща остановились на меланхоличном Александре, что отвечал устало, отдавая последние силы рационального. Шлейф огибал тонкое тело и предвещал скорое ненастье. Артём хотел отвести Сашу чуть в сторону, склонить голову к его уху и прошептать дурное не обманчивое предчувствие о неладном, грозящем беспощадностью и жестокостью в действиях событии в ближайшем будущем медиума. Но уединение рассыпалось, не нашлось его ни через часа и ни через три часа. *** Недомовки давили на кадык и противно скреблись по голосовым связкам, будто заставляя вытащить их наружу и оголить, открыть для визави. Краснов знал — говорить поздно о том, что минуло. Но и оставить сокрытым из-за истечения актуальности неправильно. Глубоко выдохнув и откусив половину булочки, дабы ублажить душу напротив, модель приподнял глаза и осторожно разорвал монашеское молчание: — Мы ведь там, в автобусе, так и не поговорили толком. Я.. — Серьёзный вдумчивый голос прервали именно там, где идёт раскаяние о позабытом в веренице разговоров предчувствии. Остановил его плавный и едва понятный жест: левая рука была повернута внутренней стороной, словно без слов прося остановиться, чтобы вклиниться, не желая слушать то, что уже слышал и не раз на подкорке сознания. — Но я уже чувствовал тогла, что ты переживал, твой холод тогда треснул. Так распорядилась судьба, не нужно винить себя за то, что недонёс информацию. Видимо, желала, чтобы помучился без осведомлённости. Хотя, я тогда так промёрз, что если бы я не заболел, это было бы чудом! — Голос Александра мастерски баюкал в начале, а в конце зашуршал смехом хитрой лисички. Переливы тона были сладки и лестны, пубдто ублажал чужую лишь аккуратным правельнвм построением слов и звуков. И судя своим незамысловатым взором заставил расцвести на голой яблоньке зацветают наливные на закате дня два плода, что своим вызывающим и влекущим цветом пробуждают аппетит и интерес. Бритая голова, на которой недавно вновь появилось чёрное пятно коротких волос, лишь отвернулась к злопамятному чистейшему окошку, разворачиваясь в половину оборота назад, дабы скрыть предательский румянец. Не сказать, что винил себя, но ведь мог предостеречь заранее. Может, Саша прав. Такое стечение обстоятельств. Распоряжение судьбы, что заклеила рот и возможность рассказать. Скребущее иногда в момент подавленности ощущение минувших дней улеглось. Молодому вампиру нужны были эти слова. — Я благодарен за то, что ты был неравнодушен и спорил тогда со съёмочной, когда я ослаб, чтобы кадры показали по телевизору. Хотя кто-то явно из использует в развлекательных целях. — Слегка кусая свою нижнюю губу, постоялец палаты вспомнил ранящее мульчирование на стыке глади и солнечного сплетения левее. Но ещё хотелось сказать, что сам сергеднг бесконечно благодарен низким поклоном за старания и рычащие опасные всклоки соперника, чтобы добиться равенства весов, пусть от этого зависили баллы и отношение с съёмочной группой. — Саш, их право считать это чем угодно, пусть даже небылицей. Но последствия всего плачевны. И им это зашторино. Ты помогал людям, не беспокоясь о себе и том, как ты будешь сегодня чувствовать, это заслуживает уважения. Я видел это и знаю про что говорю. — Излогал ёмко и чётко мысли Артём без капли эмоций. Слова лишь прохладный бальзам на открытую зудящую рану. Чтобы понять это не нужно обладать экстрасенсорными способностями. Так замерла теплая, источающая домашние, уютные, тоскливые нотки энергия. Она нерушимой оболочкой покрывала всех присутствующих, даже тех, кто проходил ненароком около первых врат в палату, не проходя в коридор за ними ко второй двери. И время прощаться настало с предвестником в белых одеяниях. Безмолвно плавн кивнув Краснову, повисла печальная дождливая тишина в комнате. Расставание не избежать, оно бы настигло и холодом обдало воркующих. Поднимаясь медленно с места, пока медсестра скрылась за дверью, поджидая гостя, чтобы напомнить наказы, обладатель карих зениц схватил в поле зрения речные исполненные опустившейся над шатенистой макушкой меланхолией зеркала души. Рвалась душа, отпускать не хотелось, хотелось приказать по-детски оставить его и не мешать им, но ессилен, нельзя ухватить облачный шлейф руками, притянуть и не отпускать. Внутри вновь рождалось гадкое ядовитое чувство одиночества. Саша бы хрипло, задыхаясь, слёзно прокашлялся, умылся студёной водой и вернулся к погружению в чертоги мира книги. Но нить против шла, опутала юного вампира и не выплетала по воле хозяина личность, которой пора затеряться в коридорах. И это прочли. — Артём, я благодарен от всего сердца, что ты пришёл. Ты не представляешь, как излечил мне за этот час и лишним душу. Общение порой лучшее лекарство от хвори и увядания. Мне бы хотелось поговорить с тобой в уединении и обсудить сущностей и немного поделиться опытом. Мы же сможем встретиться? — Надеязно и невинно звучал тихий, покоем омытый голос, молясь всем высшим силам, чтобы ответ был положительным. Немой кивок был кинут с растянутой, потешной от наивности и пушистости Шепса в сей миг. Ему тоже хотелось предложить одиночную встречу, где не будет лишних, бдящих за каждым вздохом глаз. Может у него дома, но только когда больной оправиться и восстановиться полностью. Впитать каплю изысканной редкой энергии — невозможная удача и дорогой деликатес, хотя люди теряют капли энергии даже при обожжённой от утренней кружки раскрывающему глаза напитку. Но медиумская — кисловатая, бархатная, раскрывающаяся нежными цветочками, сто гладят вкусовые сосочки, как спелая ласковая малина вместе с плотным крыжовником. У Олега она кислее, горчит, а Саша мягче, чувствительней, заботливее. — Вы из проекта не ушли. На съёмках обязанно встретимся. Главное поправляйтесь. — Пару шагов оставалось до двери, но ноги оплетали невидимые мощные корни, что заставляли гордо стоять, пока старший не вымолвит остатки. — Не забудь вернуться. — Твёрдо наказал Александр, запив кремовую булочку минеральной водой. Чернильное текучее пятно закрепило роковой и невозвратный указ. Отвернуться адресату от него было нельзя. Но уголки губ лукаво и играючи вздынулись кверху. Узелок на ниточке завязан снова. Безропотно и уважительно кивнув во второй раз, принял сверток и сохранил, хоть ценности в нём ни гроша. Зарубок сделан в голове, а её не покинет приговор. — Мы обязательно встретимся позже, Александр. Прощайте, надеюсь вы исцелите и душу, раз здоровье идёт на лад. — Промурчал с ухмылкой на лице облачённый в алое вампир, подыгрывая в тени партию Саши, что считал бесподобной. Делая четыре шага в сторону выходу, не оборачиваясь, он отодвинул дверку, за которой скрывался мрачный коридор, за которым дверь в шумный поток. Раздался задвиг двери и разделяющий на до и после стук. Заиграла старая пластинка из поржавевшего граммофона. Опустился занавесом одиночества.