Скажи мне что в твоей голове

Он стал целовать его снова — с новой жадностью. Его руки спустились ниже, сжимали, тянули, исследовали, подчиняли. Тобиас не только не сопротивлялся — он сам тянулся навстречу, умолял взглядом, телом, стоном. Каждое прикосновение вызывало ответную реакцию, каждый поцелуй — дрожь, и в этой дрожи было больше признания, чем в словах. — Я сделаю с тобой всё, что ты хочешь, — прошептал Малькольм, скользя губами по его животу. Малькольм целовал его будто с голоду — небрежно, неостановимо, вжимая в матрас, лишая воздуха, воли, слов. Тобиас задыхался под его весом, под жаром его дыхания, под тяжестью собственной дрожащей откровенности. — Я хочу еще, — прохрипел он в какой-то момент, когда пальцы Малькольма давно изучающие его торс и ширинку брюк снова замедлили свой темп. — Я не могу так больше… — Не можешь что? — усмехнулся тот, отстранившись буквально на дюйм. Его ладонь легла на грудь Тоби, поверх ткани, и, не сводя с него взгляда, он провёл пальцами вниз, медленно, давяще, изучающе. И тут он отстранился приблизившись лицом к лицу Тобиаса — Ты всё ещё хочешь, чтобы я остановился? — шепнул Малькольм, целуя уголок его губ, обводя язык вдоль линии подбородка. — Потому что я всё ещё могу. — Не смей, — выдохнул Тоби, почти сорвавшись. — Не сейчас. Не… — Тогда скажи, что тебе нужно, — Малькольм провёл рукой вдоль линии его бедра, через ткань брюк, надавливая, изучая реакцию. — Скажи, чего ты хочешь, и я сделаю это. Но ты должен назвать это сам. — Ты ублюдок, — прорычал Тоби, его голос сорвался на стон, когда Малькольм слегка сжал его, но тут же снова отпустил. Через одежду. Словно проверяя, насколько сильно он уже горит. — Да, — ухмыльнулся тот, прикусив мочку уха. — Но ты ведь всё равно хочешь меня. Тоби попытался подняться, сгорая от нетерпения, но Малькольм снова мягко, но уверенно прижал его обратно, одной рукой удерживая на месте, а второй продолжая ленивые, сводящие с ума прикосновения. Он чувствовал, как тело Тоби дрожит, как оно тянется, как оно уже почти отказывается слушаться его самого. — Пожалуйста, — прошептал Тоби, едва слышно. — Малькольм… пожалуйста. Тот замер. На мгновение. На вдох. А потом наградил его долгим, влажным поцелуем, в котором было всё: обещание, власть, тепло. Его ладонь продолжала движение, дразнящая, мучительно осторожная. Каждый сантиметр касания — медленный, как пытка. — Вот так, — выдохнул он. — Мне нравится, когда ты просишь. — Я сойду с ума, — простонал Тоби, вжимаясь в него. — Хватит играть. Я больше не могу. — О, ты можешь. И будешь, — Малькольм облизал его нижнюю губу, — пока не признаешься обо всем. Он снова скользнул ладонью по нему — чуть сильнее. Тоби запрокинул голову, глаза его были затуманены, губы приоткрыты. И на этот раз он не сказал ни слова. Только стон — длинный, низкий, предательский — сорвался с его губ. И Малькольм понял, что победил. Он прижался бедрами к нему вплотную, вызывая резкий, сорвавшийся с губ Тобиаса выдох — почти стон. — Ну же. Скажи. Не держи это в себе. Не здесь. Не со мной. Тоби закрыл глаза. Его голос был хриплым, надломленным. Кровь уже давно оттекла от мозга и возвращаться не планировала, ведь он бы явно не позволил великому и неповторимому Твистед Фейту сознаться в таких желаниях. — Ты… Ты хочешь, чтобы я выложил всё? — Абсолютно всё, — Малькольм склонился ниже, шепнул ему прямо в ухо. — Что ты себе представляешь, когда закрываешь глаза? Когда остаёшься один? Когда думаешь обо мне? Чего ты желаешь? Тобиас резко всосал воздух сквозь зубы. Его руки чуть дрогнули под хваткой Малькольма. — Ты не хочешь знать, — пробормотал он, потупив взгляд на грудь напарника. — О, я точно хочу, — усмехнулся Малькольм, проводя кончиком языка по его щеке, почти лениво. — Знаешь почему? Потому что я уверен, что тебе не просто хочется — ты сгораешь изнутри, когда представляешь, как я… — он замолчал, позволив паузе сработать сильнее слов, — …с тобой. Тоби сжался, будто от боли. Или от того, как близко к правде это было. Он больше не мог терпеть, не мог ждать, не мог скрывать своих желаний. — Я… я представлял, как ты срываешь с меня одежду, — признался он хрипло. — Как прижимаешь к стене, как заставляешь меня стоять на коленях. Как не даёшь даже пошевелиться. Как касаешься меня снова и снова, как вжимаешь в стену каждым толчком… Он запнулся, задыхаясь от собственного признания. Малькольм застонал глухо — звук, больше похожий на рык. — Продолжай, — приказал он. — Не смей останавливаться. — …Как ты шепчешь мне на ухо, что я твой, и что ты не отпустишь, пока я не попрошу… пока я не взмолюсь… — Ты такой извращённый, Тоби, — пробормотал Малькольм с усмешкой, — и скрывал это всё это время? — Потому что ты бы презирал меня, — выдохнул Тобиас, смотря на него снизу, злобно, но с дрожащей надеждой. — Потому что я бы презирал себя. — А я не презираю, — сказал Малькольм, склонившись ближе, прижавшись лбом к его лбу и сознаваясь в том что разжигало в нем неистовый огонь, в самом сокровенном и тайном. — Я… представлял тебя, распалённого, покорного, но злящегося, даже когда просишь. Я хотел, чтобы ты умолял меня продолжать, хотел довести тебя до пика, пока ты шепчешь моё имя. Он прижался сильнее. Их дыхание слилось, тяжёлое, влажное, горячее. — Я хотел, чтобы ты смотрел на меня вот так. Как сейчас. Как будто сам себя презираешь за то, как сильно хочешь. Я хотел доказать тебе что то что ты чувствуешь - правильно. Хотел что бы ты увидел, то что чувствуя я. Тобиас тихо выдохнул. Его губы дрожали. Он уже не прятался. — Тогда... заставь меня, Малькольм, — прошептал он. — Заставь просить тебя снова. И снова. Пока мы вместе не окажемся в раю. Малькольм смотрел на него сверху — зрачки расширены, дыхание сбито, на виске пульс, будто готовый лопнуть. Его руки всё ещё удерживали Тобиаса, но в них уже не было прежней злости — только нежное непоколебимое желание доставить удовольствие, подогретое долгим ожиданием. И Малькольм выполнил все его просьбы. Он вжимал его в матрас, заставляя выгибаться навстречу каждому движению. Каждому прикосновению. Он знал, где его довести — и делал это с точностью, которая была почти жестокостью, если бы не горячее дыхание, не рука, что замирала на щеке в моменты слабости, не губы, что порой касались лба, будто в прощении за излишнюю жестокость, но столь желаемую его партнером. Тобиас выдыхал его имя как молитву, как проклятие, как просьбу. — Скажи, что хочешь этого, — требовал Малькольм, опускаясь к его шее, кусая, обжигая дыханием. — Да, — срывается с губ Тобиаса. — Всего. До конца. Без пощады. — Тогда умоляй. И он умолял. Не только словами, а телом. Движениями, стонами, взглядом, которым цеплялся за него, будто боялся исчезнуть. Малькольм качался над ним, жесткий, уверенный, но каждый толчок, каждый шепот у уха обнажал другую сторону — ту, что срывалась на ласку, на сдерживаемую нежность, на трепет в пальцах, когда он скользил по его коже, будто боялся сделать больно. И в какой-то миг — почти вне времени — всё разом вспыхнуло. Тобиас сжал в кулаках простыни, его спина выгнулась, голос сорвался, глаза закатились в жарком выдохе. Он не просил больше — он отдавался моменту. Он шептал его имя. Малькольм за ним — с хриплым рычанием, с тенью боли в блаженстве, со сжатыми зубами и прижатым к Тобиасу телом. Он замер, тяжело дыша, губами уткнувшись в его шею. Тишина. Только удары сердец и их общее, дрожащие дыхание. Малькольм не отодвинулся сразу. Он остался, прижимая Тобиаса к себе, будто боялся, что тот исчезнет, как только это закончится. Тобиас, впервые за долгое время, не сказал ни слова. Он просто лежал, вплетая пальцы в волосы Малькольма, не глядя на него, но не отпуская. И накручивая прядь его волос на палец. — …Ты всё ещё будешь всё отрицать утром? — хрипло пробормотал Малькольм. — Если ты начнёшь с "доброе утро, любимый", — пробормотал Тобиас, не открывая глаз, — я сброшу тебя с окна. Малькольм усмехнулся — уставший, довольный, счастливый по-своему. — Ладно. Тогда предлагаю нам обоим начать с опохмела.