Серая кожа черное сердце

Воздух в лагере гудел от напряжения, смешанного с яростью. Дни, последовавшие за решением Ситтека, превратились в один сплошной цикл кузнечного молота и скрежета точильных камней. Они ковали мечи, чинили доспехи, натягивали тетивы на луки. Ситтек работал вместе со всеми, его движения были резкими, точными, ведомыми тем самым холодным гневом, что выжег в нем все сомнения. Он был готов разорвать этот прогнивший мир своими руками. Но мир нанес удар первым. Ситтек проснулся от криков. Не людских, но металлических, режущих. От звука рогов, которые он слышал лишь раз - на "священной охоте". И запаха. Запаха дыма и паленого мяса. Тот самый запах, что стоял в воздухе их городка много лет назад, когда он, ребенок, прятался с матерью, пока послушники выламывали дверь... Пока они не потеряли все. - Нет! - вырвалось у него, не крик, а рычание, рожденное в самой глубине души. - Этого больше не повторится. Не сегодня. Он выкатился из своей постели, схватил первый попавшийся под руку меч - тяжелый, неотбалансированный, но смертоносный, и выбежал наружу. Лагерь был адом. Фиолетовые отсветы кашорруновых факелов послушников плясали на стенах палаток, которые полыхали, как костры. В воздухе свистели стрелы, слышался лязг стали и хриплые предсмертные вопли. Память о шахте, о годах подавленной ярости, о ледяных глазах Вана и мертвом взгляде короля - все это взорвалось внутри него белым, яростным светом. Он не думал. Он реагировал. Его меч описывал короткие, смертельные дуги, вгрызаясь в тела послушников. Их маски бесстрастия трескались, сменяясь сначала удивлением, а затем пустотой небытия. Темно-алая кровь хлестала по его лицу, рукам, зеленому плащу, превращая его в фигуру из кошмара. Он был не солдатом, а воплощенной местью, стихийной силой разрушения. Хаос битвы сгущался вокруг командирской палатки. Там, под черным стягом с фиолетовой сферой стоял послушник в более богатых доспехах, координировавший атаку. Уарт. Ситтек узнал его по насмешливому взгляду, брошенному когда-то в Кандралоне. - За мной! - крикнул Ситтек хриплым голосом, и горстка таких же обезумевших от гнева повстанцев ринулась за ним. Они прорубались сквозь строй, как таран. Уарт обернулся, его глаза, обычно пустые, расширились от неожиданности при виде этого демона с окровавленным лицом, искаженным ненавистью. Он попытался что-то сказать, поднять меч. Но Ситтек был быстрее. Его клинок, не знающий ни фехтовальных приемов, ни жалости, со свистом рассек воздух. Удар был таким мощным, что отсек голову Уарта почти без сопротивления. Она с глухим стуком покатилась по земле, выражение удивления застыло на лице навеки. С гибелью командира воля нападавших дрогнула, а затем рассыпалась как песок. Послушники, лишенные руководства, начали беспорядочно отступать, растворяясь в ночном лесу. Это была победаобеда. Но триумф был горьким, как пепел. Кто-то окликнул Ситтека, голосом, полным боли. Он обернулся. Шалтер лежал у входа в свою палатку. Его одежда была пропитана кровью, из раны в животе сочилась алая жижа. Полевые медики бессильно стояли рядом - проткнутый насквозь, он был обречен. Ситтек рухнул на колени рядом с отцом, пытаясь зажать рану, но кровь просачивалась сквозь его пальцы. - Держись... - прошептал он, голос был сломан, полон ужаса. Шалтер слабо покачал головой. Его глаза, полные боли и крови, смотрели на сына со странным спокойствием. - Нет... Конца... Нет. Слушай... - он с трудом выдохнул, хватая Ситтека за запястье. - Лагерь... Восстание... Теперь твои. Ты... Должен... вести их. Он сжал руку сына с последними силами. - Освободи... Наш народ... Сын мой... Взгляд Шалтера остекленел. Рука разжалась. Тишина, наступившая после битвы, оказалась громче любого боя. Ситтек не спал остаток ночи. Он сидел над телом отца, а в его голове, как наковальне, ковались не планы мести, но нечто большее. Гнев никуда не делся, но теперь он был холодным, сконцентрированным, как острие клинка. К утру решение было принято. Он поднял лагерь. Выжившие, уставшие, окровавленные, собрались вокруг него. Ситтек встал на обломки повозки, его фигура в изодранном, запекшейся кровью плаще была символом их общей боли и ярости. - В темной, тесной пещере нашего королевства лишь свет восстания - единственный ориентир! - его голос, некогда дрожавший от усталости, теперь гремел, заставляя содрогаться воздух. - Спертый воздух лжи вокруг не даст дышать полной грудью, а голова пойдет кругом от их догм... И чем глубже мы закопаны, тем хуже! Мы занимались этим вот уже несколько чертовых лет, но сегодня ощущения такие, будто мы просыпаемся впервые! Он обвел взглядом собравшихся, его глаза горели. - Как узнать, остался ли ты собой, если все вокруг пытаются тебя сломать? Кто мы теперь, в этом воздухе, что пропитан страхом и кровью? Когда-то мы знали, чего боимся. Теперь мы знаем, КОГО мы не должны бояться - и КОГО мы должны уничтожить! - Ты еще жив, если можешь спрашивать себя? Что делает тебя тобой - привычка к рабству? Или выбор, который они боялись дать тебе сделать? Вокруг - камень их цитаделей, тяжесть их ига, и запах, похожий на нашу кровь... Но сегодня мы выбираем! - Есть ли у вас ответ, кто вы? Почему вы продолжаете это терпеть? Почему не подниметесь и не сломаете свои оковы?! И все же истории успеха существуют! Мы — те, с чьей судьбой ни пыль, ни темнота сравняться не могут! Ван Жаркей поднялся из грязи, чтобы стать тираном! А мы поднимемся из грязи, чтобы стать его могильщиками! - С сегодняшнего дня мы не просим свободы! Мы ее берем! Разошлите гонцов во все лагеря! Пусть пламя восстания охватит каждую шахту, каждое поле! Наша цель - Каревар! Мы выбьем из рук узурпатора его второй по значимости город! А затем... Затем мы пойдем на Кандралон! И пусть сам "Великий Ван" услышит наши шаги! За свободу! За Кваритов! Сломаем их планы о "Великом Восхождении" об колено! Рев, поднявшийся в ответ, был оглушительным. Это был не просто крик - это был звук ломающихся цепей. Ситтек, вчерашний шахтер, сегодня стал искрой, от которой должно было вспыхнуть пламя войны. И первым языком этого пламени должен был стать Каревар.