Феромон на губах твоих

В понедельник утром у общежития ее, как обычно, ждали Сет и Мет. Оба — в привычной позе: Сет с термокружкой в руках, Мет стоял чуть поодаль, руки в карманах, взгляд в землю. Сет заметил ее первым, выпрямился и шагнул навстречу с легкой улыбкой. Но Мет... даже не поднял глаз. Олимпия подошла, кивнула обоим. Сет бросил на нее вопросительный взгляд. Она только пожала плечами, мол: не сейчас. Мет шагал чуть позади, молчаливый, угрюмый. Ни одной попытки заговорить. Ни взгляда. И пусть так — ей не хотелось сейчас говорить. Она чувствовала, как раздражение снова тянется по венам, как настроение срывается в раздражительный фон. И в какой-то момент она поняла, почему. Все было просто. Она слишком давно не выпускала феромоны. Они накапливались, давили изнутри, тревожили. И теперь начали влиять на ее состояние — как бывает у таких, как она. Это была не неудовлетворенность и не приближение гона. Это была потребность в сбросе, в балансе. В контроле. Олимпия глубоко вдохнула, зацепляя пальцами ремешок сумки. Очередной день начинался. И если в нем кто-то попытается задеть ее, — то зря. Очень зря. Потому что сейчас она как никогда на взводе. День проходил в привычной круговерти: занятия, конспекты, лабораторные. Олимпия шла по расписанию на автопилоте, отмечая галочками выполненные задачи. Несмотря на напускное спокойствие, внутри что-то мерзко клубилось, как песок под кожей. В обед она, как обычно, направилась в столовую с Сетом и Метом. Взяла поднос, села за их обычный стол и, не удержавшись, пробежалась глазами по залу в поиске Яниса. Его не было. Ни за его обычным столом, ни где-то еще. Тревога на мгновение охватила ее, но она тут же сбросила ее с себя. Нечего волноваться, мало ли какие у него могли появиться дела. Мет, севший справа, все еще не смотрел на нее. Но уже вел себя привычно: щебетал, шутил, словно ничего не произошло. Сет пялился в окно и ел булку, запивая чаем. Погруженный в себя, он сидел немного полубоком к ним. К столику вальяжной походкой приближался Нэйт. Самодовольная ухмылка, взлохмаченные волосы, будто он только что вылез из постели, возможно, так оно и было. Он неспешно плюхнулся на скамью, окинул троицу взглядом — внимательным, оценивающим и, опершись локтями на столешницу, объявил: — Признавайтесь, чо у вас? В чьей комнате крошка Райзер провела ночь? Сет тут же поперхнулся чаем, закашлялся и стал искать взглядом салфетку. Мет покосился на Олимпию, но никак больше не отреагировал. Девушка фыркнула, закатила глаза и небрежно пожала плечами, глядя на Нэйта с легкой насмешкой: — Пф, ты серьезно? Думаешь, кто-то из этих двоих был в состоянии что-то сделать той ночью? Она бросила взгляд на Сета, который все еще пытался отдышаться, и на Мета, напряженно склонившегося над тарелкой. Затем снова уставилась на Нэйта и ухмыльнулась. — Один был пьян в дрова, второй развлекался где-то с двумя красотками. Так что, увы, обошлось без разврата. Разочарован? Нэйт расхохотался, качнув головой: — Ужас. Скучная академия, скучные альфы. Никто не трахает омегу, даже если она у них в кровати. Мир катится к чертям. Олимпия только усмехнулась, подцепляя вилкой макаронину. Нэйт задумался, и глядя на девушку с еще большим интересом спросил: — Что ж, раз они оба были вне игры, тогда что ты вообще забыла в нашей общаге? Неужели нашла замену? — Ой, да угомонись уже. Дотащила Сета до кровати, задолбалась как тварь, решила прилечь и отрубилась. Скука, в общем. После обеда оставшиеся занятия прошли как в тумане. Олимпия слушала, записывала, что-то отвечала на автомате, не вдумываясь. Ее мысли блуждали где-то между раздражением на все на свете и ее собственными чувствами к одному омеге. Когда занятия закончились, она вернулась в общежитие, переоделась, сделала домашку. Посидела в телефоне. Попробовала полежать, но тело не желало подчиняться, мышцы оставались напряженными. Она встала, опять переоделась, обула кроссовки. На улице стоял теплый, но пасмурный вечер. Воздух был влажным, словно перед дождем. Пахло асфальтом и листвой. Облака над стадионом нависли сизо-серым пологом, сквозь который редкими просветами тускло пробивалось вечернее солнце. В такой погоде было что-то усыпляющее, но и бодрящее одновременно. Она словно подталкивала к движению, не давая увязнуть в собственной тяжести. Первые шаги было тяжелым. Тело сопротивлялось, грудь сжимало. Но уже на втором круге дыхание стало ровнее. К третьему в голове немного прояснилось. Шум в мыслях сбавился до фона. Небо потемнело. И вот — первые капли. Холодные, редкие, будто пробные касания. Одна упала на щеку, вторая — скатилась по руке. Олимпия подняла взгляд, не замедляя шага, и встретилась с низким, хмурым небом. Дождь не напугал ее. Наоборот — в нем было что-то очищающее. Он не мешал, не мешался. Просто шел. И она бежала дальше, чувствуя, как вода охлаждает раскаленную кожу, стекает по спине, прячет мокрые пряди волос за уши. Она не ускорялась, не сбавляла. Просто двигалась вперед — шаг за шагом, круг за кругом. Словно с каждым новым кругом смывался груз с ее плеч, уносился куда-то с дождевыми каплями. Олимпия остановилась на пятом круге — не потому что устала, а потому что почувствовала: достаточно. Сердце стучало ровно, без паники, дыхание было глубоким, спокойным. Мышцы приятно налились тяжестью, будто напоминая: ты — жива. Она выпрямилась, провела рукой по мокрому лицу, откинула назад налипшие на щеки волосы и медленно зашагала в сторону общежития. Капли дождя уже не были робкими — теперь это был уверенный ливень. Но Олимпии было все равно. Мокрая одежда прилипала к телу, кроссовки хлюпали, вода стекала по шее за воротник, а ей было почти хорошо. Спокойно. Дорожки были пусты, только вдалеке кто-то пробежал, прячась под курткой. А она не спешила, словно смакуя тишину, прохладу, одиночество. Когда добралась до входа в здание, дождь уже напоминал водопад. Олимпия оглянулась — все вокруг было размыто, будто нарисовано акварелью. Слишком красиво, чтобы портить мыслями. Она открыла дверь, прошла внутрь, и только тогда осознала, насколько промокла до нитки. Вода стекала с локтей, футболка стала прозрачной, волосы в беспорядке. Но лицо было спокойным. Она поднялась по лестнице, чувствуя, как с каждым пролетом возвращается в привычную реальность — тише, ровнее. Когда она дошла до своей комнаты и захлопнула за собой дверь, в груди все еще звенело послевкусие дождя и бега. Наконец, внутри стало хоть немного легче. Она стянула сопротивляющуюся одежду и бросила все в раковину. Шагнула в душ, включив воду почти на максимум. Горячая вода стекала по телу, оставляя на коже испарину и тяжесть утомления. Олимпия прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, чувствуя, как напряжение покидает мышцы вместе с последними каплями усталости. Закрыв глаза, она позволила себе просто стоять в тишине. Но тишина оказалась не полной. Сквозь шум воды начали пробиваться едва различимые звуки. Глухие, приглушенные, будто доносящиеся издалека. Олимпия напряглась, приподняла голову. Через пару секунд стало ясно — это были стоны. Рваные, сдавленные, неровные, как будто кто-то сдерживал себя, но не до конца. Звук шел откуда-то сбоку — возможно, из соседней комнаты. Тонкий кафель в душевых не отличался звукоизоляцией, и теперь каждый всплеск чужой страсти резонировал в тишине, прорываясь сквозь пар и журчание воды. Олимпия выдохнула, закрыв глаза. Не от смущения — скорее от усталости. — Ну конечно, — шепнула она себе, подставляя лицо под воду. — Добро пожаловать в реальность. Звук усилился, стал чуть отчетливее, на секунду смешался с тихим шепотом, будто кто-то произносил чье-то имя. Олимпия отвернулась, прижавшись лбом к холодной плитке, и включила душ посильнее — чтобы заглушить все, что не хотела слышать. Но шум воды совсем не помог. Внезапно она ощутила запах — теплый, тягучий, сладкий, слишком сладкий. Он обволакивал, лез под кожу. Тело мгновенно отреагировало: дыхание сбилось, сердце часто забилось в клетке ребер. Внутри что-то опасно зашевелилось, словно пружина, готовая вырваться из зажима. Она стиснула челюсть, заставляя себя не двигаться. Феромон омеги. Только омеги. Она там одна. Казалось, что аромат пропитал даже воду. Перед ее внутренним взором сразу всплыло лицо — ясные зеленые глаза, чуть нахмуренные брови, насмешливая улыбка, которую он иногда прятал, будто не хотел, чтобы ее заметили. Янис. Сердце забилось чаще, болезненно и гулко, словно откликнулось на что-то слишком знакомое. — Черт… — прошептала она сквозь зубы, упершись ладонями в стену. Это не должно было ее так взволновать. Не здесь. Не сейчас. Но все внутри сжалось в болезненный узел. Она крепче вжалась ладонями в плитку, а потом резко выкрутила кран на холодную воду. Поток хлестал по плечам, заставляя кожу гореть от ледяных капель, но совершенно не помогал. Гул в голове нарастал. Вены пульсировали, мышцы дрожали от перенапряжения. Она чувствовала, как в груди копится жар — не злость, а подавленный инстинкт, жаждущий свободы, ее сущность. Контроль ускользал. Остатки самообладания рассыпались, и в следующую секунду в воздух взметнулись ее феромоны. Много. Слишком много. Они вырвались из нее почти насильно — плотным, ощутимым выбросом, мгновенно заполняя собой крошечную комнату, растворяясь во влажном воздухе. Тело слегка обмякло, напряжение ослабло. Ей стало легче. Сердце все еще колотилось. Но гул в голове стихал. Она закрыла глаза, позволив себе несколько глубоких вдохов, уже не сдерживаясь. Но стоило ей на секунду расслабиться, как из-за стены донесся громкий стон, полный удовольствия. Он был хриплым, насыщенным, слишком откровенным, чтобы можно было сделать вид, что это не то, чем казалось. Он проник сквозь шум воды и стены, пробежал мурашками по позвоночнику. Олимпия вздрогнула, аромат омеги стал еще плотнее. Это был мужской голос. Она резко расправила плечи и распахнула глаза, пытаясь отвоевать контроль обратно, но тело уже отозвалось. Жар мгновенно охватил ее тело, внизу живота свело, дыхание сорвалось с привычного ритма. Смущение вспыхнуло в ней неожиданно, болезненно, как ожог. Олимпия зажмурилась, все казалось каким-то неправильным. Будто она подглядывала, подслушивала, вторгалась туда, куда не имела права. В чужую уязвимость, интимный момент, пусть даже случайно. Эта мысль кольнула особенно остро. Она не хотела этого. Не хотела чувствовать, как реагирует ее тело, как размывается грань между контролем и его отсутствием. Но остановиться она не могла. Словно вся ее сущность свелась к одной единственной вещи — звукам за тонкой стеной. Олимпия вся обратилась в слух, почти не дыша, она ловила каждый шорох, каждый отголосок. Ее тянуло ближе, навязчиво, почти болезненно. Она не хотела этого… Но не могла остановиться. Она сделала воду тише, всего на пол-оборота, чтобы шум не заглушал… Его. С той стороны раздался сдавленный, низкий стон, за которым последовал глухой звук — чья-то ладонь шлепнулась о кафель. И голос. Мужской. Хриплый, сорванный, вырывающийся сквозь зубы. — Еще… Она была готова поклясться чем угодно — голосом матери, собственной кровью, всем, чем только можно,— что это был он. Его голос. Голос Яниса. Хриплый, низкий, напряженный до предела. Такой, каким она его еще никогда не слышала, но узнала бы среди тысячи. Он будто пронзил ее насквозь, прошел по позвоночнику искрой и остался где-то между ребрами, сдавливая грудь. Олимпия вжалась в холодную плитку, едва дыша. Тело затаилось, разум — нет. Он кричал: «Это он, это он». Запах в воздухе сгущался, становился более насыщенным, давящим. Ее собственные феромоны вырывались наружу бесконтрольным потоком, срывая тормоза. Она не могла остановиться. Не хотела. Ее рука медленно скользнула вниз, касаясь собственной кожи так, будто пытаясь унять нарастающее желание. С ее губ сорвался короткий, приглушенный стон, и плечи содрогнулись. Каждое движение было пульсом, каждый вдох — борьбой, каждый звук из-за стены — витком спирали. Она уткнулась лбом в холодную стену и позволила себе быть собой, хотя бы на эти несколько минут — без правил, без масок, без границ. Только она. И он. Одновременно и связанные и разделенные стеной. Хлюпающие звуки и судорожные вздохи отражались от стен, заставляя ее кожу пылать. Воздуха катастрофически не хватало, грудь стремительно вздымалась, а дыхание становилось все более рваным. Она ощущала себя на грани удовольствия и безумия, казалось, по венам вместо крови течет огонь. Горячий, всепоглощающий и мучительный. Еще миг и Олимпия будто осталась без кожи. Удовольствие резким толчком прокатилось по сознанию, опалив его волной еще большего жара. Когда все закончилось, Олимпия долго стояла, тяжело дыша. Струи воды ледяными ручейками обжигали кожу, но она не двигалась. Только теперь пришло осознание, что только что произошло — на ее лице медленно расползлась кривая ухмылка. Она уже могла представить, какие слухи могут распространиться по академии уже к обеду. Нет никаких гарантий, что у них не было слушателей. И сейчас все подумают только одно: к ней пробрался какой-то особенно смелый альфа. И, судя по интенсивности феромонов, ушел не сразу. …И это было бы самой удачной сплетней. Потому что если уж и должен был кто-то оказаться в центре слухов — то пусть это будет она. Олимпия Райзер. О ней и так ходят грязные слухи. Она могла это пережить. Более того — ее это вовсе не волновало. Но вот чтобы подобное распустили о Янисе? Ни за что. Он был другим. И она не знала, как отреагирует он. Сможет ли выдержать чужие взгляды, чужие домыслы. И если кто-то осмелится хоть слово сказать — она лично сотрет их в порошок. Щеки вспыхнули — внезапно, жарко. Все тело будто озарилось изнутри, легкие наполнились огнем. Ее буквально затопило — всепоглощающее, сияющее чувство счастья и… удовлетворения. Да, именно так. От одной только мысли, что Янис наслаждался ее феромонами, — что он чувствовал их, принимал, впитывал, — все внутри сжималось в восторге. Как будто сама ее сущность пела от того, что он… хотел ее. Она еще не знала, что будет со всем этим делать. Как ей теперь смотреть ему в глаза. Что сказать, если он вдруг спросит, заметит, догадается. Возможно, стоит притвориться, что ничего не было. Или наоборот — признать? Но сейчас ей было все равно. Потому что в этот момент она была безмерно счастлива. Продолжение следует…