Феромон на губах твоих

Нэйт осознал, что спит, не сразу. Все было слишком четким, слишком насыщенным: цвета — глубже, дыхание — громче, запахи — почти осязаемыми. Воздух был густой, словно сотканный из феромонов и напряжения, как перед грозой. Комната будто парила в пустоте — никаких стен, только полумрак и мягкий свет, льющийся сверху, будто от лампы, висящей в центре сна. Бархатные диваны, приглушенные тени, и тишина, натянутая, как струна. И тогда она вошла. Олимпия. В платье, будто сотканном из дыма и искр. Прозрачное, почти невидимое. Оно не скрывало — акцентировало: изгибы талии, острые соски под тонкой тканью, внутреннее пламя, исходящее от каждого шага. Волосы распущены, каскадом ложатся на плечи. Она хищно скользнула взглядом по его телу и тут же потеряла всякий интерес. Она подошла к дивану, села напротив. Ноги скрестила медленно, тягуче. Смотрела прямо на него, без улыбки, но с таким выражением, от которого у Нэйта внутри все сжалось. За ее спиной — Мет и Сет. Мет — как буря, с растрепанными волосами, рубашкой, расстегнутой до груди, с ярким, наглым огнем в глазах. Он сел сбоку от Олимпии, его ладонь легко коснулась ее колена, пальцы прошли по ее бедру — словно он просто проверял, действительно ли она здесь. Сет — наоборот: весь в тени и молчании, с напряженной челюстью, тяжелым взглядом и рваным дыханием. Он молча сел с другой стороны. Только смотрел на нее, как смотрит тот, кто хочет разорваться между жаждой и самоконтролем. Олимпия провела языком по губам. Молча. Легко запрокинула голову, будто подставлялась ветру. Затем посмотрела на Мета, потом — на Сета. Между ней и каждым из них — что-то пульсировало, будто нитями были соединены их тела. И Нэйт чувствовал это, как ток. Он выдохнул — медленно, почти болезненно. Словно этот сон был слишком ярким, чтобы его вынести. Мет наклонился к Олимпии, шепнул что-то ей на ухо, от чего ее зрачки расширились, заполняя собой голубую радужку. Она повернулась к Сету, и тот, не выдержав, схватив ее за затылок, притянул ближе. Их губы не встретились, но были опасно близко. — Черт, — прохрипел Нэйт в полусне. Он сидел, словно прикованный, не мог оторваться. Олимпия повернулась к нему, и впервые улыбнулась. Не насмешливо. Скорее... обещая веселье. Как будто сейчас, прямо сейчас, все начнется. Сет наклонился ближе, прямо к шее девушки, и Олимпия на миг замерла — будто предвкушая, будто давая ему право. Его дыхание горячо обдало ее кожу. Он коснулся губами ее шеи — легко, почти невесомо. Но след от этого прикосновения будто обжег. Он прошелся выше, к самому основанию челюсти, не спеша, смакуя, оставляя за собой огненную дорожку, от которой ее дыхание сбилось. Мет смотрел, как меняется выражение ее лица, как губы приоткрываются, как ресницы дрожат. В его взгляде было что-то первобытное — острое, голодное. Он подался вперед, ладонью провел от ее груди, ребрам, обвил ее талию, притягивая к себе. Олимпия, не открывая глаз, выгнулась — к нему, ко всей этой безумной, сверкающей, тянущей ее реальности. Пальцы ее сжались в ткани рубашки Мета, будто она цеплялась за него, за воздух, за себя. Нэйт наблюдал — загипнотизированный, как будто оказался не свидетелем, а пленником. Пространство вокруг пульсировало напряжением. Никто не торопился. Никто не говорил. Их дыхание было единственным звуком, застывшим в этом странном, туманном сне. Мет склонился к ней — их лбы соприкоснулись. В этот момент Олимпия открыла глаза. Глубокие, затянутые дымкой, с какой-то первобытной тоской. Она посмотрела на Мета, потом — через плечо, на Сета. В этом взгляде было все: разрешение, вызов, власть. И беззащитность. Одновременно. Сет провел пальцами по ее ключице, чувствуя, как под кожей бешено стучит пульс. Олимпия слегка повернула голову, их глаза встретились. Он не отпрянул. Не спрятался. Только еще ближе подался к ней — касаясь губ, нависая тенью, чувством, жаром. Нэйт выдохнул, зажмурившись. Этот сон был слишком живым. Слишком отчетливым. И слишком невозможным. Мет подался ближе. Он смотрел на нее не как на трофей, не как на девушку — как на нечто большее. Словно она была для него вызовом и ответом одновременно. Его ладонь по-прежнему лежала на ее талии, но теперь пальцы сжались чуть сильнее, словно он хотел почувствовать, что она настоящая. Что она здесь. С ним. Сет не отставал. Его взгляд не был таким ярким, как у Мета — он горел изнутри. Молчаливый, но не менее притягательный. Он не торопился, не приближался дальше, но в его сдержанности чувствовалась буря. Тишина перед штормом. Его пальцы замерли возле ее ключицы, будто он боролся с собой, словно боялся — не за себя, а за нее. Не сорваться. Не сделать слишком больно. Не отдать слишком много. Олимпия чувствовала это. Их разные подходы, их разную силу. И ни один из них не отпугивал. Ни один не казался неправильным. Наоборот — вместе они создавали ощущение, будто она стоит между двумя стихиями, между пламенем и бездной. Один — ураган, рвущий с места. Второй — гравитация, затягивающая в себя без остатка. Она медленно перевела взгляд с одного на другого. Сердце в груди било неестественно громко. Воздух дрожал, как от жара. Они оба чувствовали ее, тянулись, но ни один не делал первый шаг дальше черты, которую вскоре было суждено переступить. Мет был первым, кто коснулся ее по-настоящему. Его ладонь поднялась выше бедра, скользнула под платье, и она не сдержала вздох. Он ловко стянул ткань с ее плеч, открывая грудь — белую, тяжелую, с розовыми, затвердевшими сосками. Сет медленно склонился вперед и прикоснулся губами к одному из них, аккуратно, как будто спрашивал разрешения. Олимпия не ответила — только изогнулась, подставляя себя, принимая. Мет уже целовал ее живот, спускаясь ниже. Его пальцы разорвали платье, обнажая бедра, пах, кожу, горячую, покрытую мурашками. Он сжал внутреннюю часть ее бедра, и она вздрогнула, выгнувшись к нему. Нэйт в этот момент хотел отвести взгляд. Не мог. Не хотел. Сет приподнялся. Его рука обвила ее шею сзади, притянула ближе, и они слились в поцелуе. Глубоком, влажном, как глоток чего-то горячего. Он держал ее за шею, вторая рука скользнула по позвоночнику — медленно, как если бы он считал позвонки. Олимпия стонала сквозь поцелуй, ее тело уже не принадлежало самой себе. Мет опустился на колени перед ней, развел ее ноги. Она не сопротивлялась. Наоборот — чуть подалась вперед, плечи расслабились, рот приоткрылся. Он провел языком по внутренней стороне ее бедра, потом — выше. И выше. Пока ее голос не стал дрожащим, надрывным, почти умоляющим. Сет продолжал целовать ее шею, плечи, их пальцы переплелись. Она извивалась между ними, мокрая, открытая, словно искала предела и не находила. Ее грудь колыхалась в ритме тяжелого дыхания. Мет ел ее взглядом, языком, пальцами. Он знал ее тело — как будто был в нем прежде. Сет же держал ее так, как держат то, что не хотят потерять. — Вы оба... — прошептала она, и голос ее прозвучал глухо, как раскат грома вдалеке. — Этого недостаточно… Мет усмехнулся, его глаза вспыхнули ярче. Он оторвался от нее и встал перед ней. — Знаю, малышка, — сказал он, грубо сжимая и оттягивая сосок девушки. — знаю. Сет все еще сидел за ее спиной, проводя пальцами по ее животу, спускаясь ниже. Их движения стали одним танцем. То, что происходило между ними, было слишком интимным, слишком живым, слишком настоящим. Громкий стон сорвался с губ девушки… ...И этот стон пронзил Нэйта, будто лезвием по оголенным нервам. Он сжался, зажмурился, но все равно видел. Слышал. Чувствовал. Олимпия была больше, чем женщина — она была центром их мира. Центром всего происходящего. Между Метом и Сетом она казалась одновременно жертвой, богиней и командующей, но подчиняющейся удовольствию, которое сама же вызывала. Мет, стоя перед ней, водил пальцами по ее губам, раздвигая их — не для поцелуя, для игры. Мет наклонился. Их лбы соприкоснулись. Его губы прижались к ее губам — медленно, глубоко, с силой. Не просто поцелуй — завладевание. Олимпия открылась ему без остатка. Пальцы Сета скользнули между ее ног, и тело Олимпии выгнулось, как натянутая тетива. Она не сопротивлялась, наоборот — подалась вперед, словно приглашая. Мет все еще держал ее за подбородок, смотрел, как в ней пульсирует желание. Он видел, как ее лицо искажается в экстазе, и его возбуждение было почти агрессивным. — Чувствуешь? — прошептал Сет, уткнувшись в ее шею. Его голос был низким, хриплым. — Какая ты теплая. Мокрая. Олимпия не могла ответить — язык заплетался от ощущений. Ее тело было на грани: грудь тяжело поднималась, пальцы цеплялись за воздух, за плоть, за себя. Сет вошел в нее пальцами, глубоко, и она вскрикнула, уткнувшись лбом в плечо Мета. Тот прижал ее к себе, одной рукой сжимая затылок, другой — талию. Они действовали, как один организм. Их прикосновения не мешали друг другу — они дополняли. Сет толкался в ней пальцами все глубже, все быстрее, а Мет скользил вниз, целуя ее грудь, живот, бедро. Олимпия запрокинула голову, с ее губ слетал только один звук — сдавленный, рваный, бесконечно честный стон. Нэйт не дышал. Он чувствовал, как возбуждение расползается по телу, как судороги сжимаются внизу живота. Он не мог оторваться. Не мог вмешаться. Только смотреть. Только чувствовать. Внутри — кипело. Олимпия вскрикнула, коротко, резко, почти испуганно. Ее тело задрожало. Сет обнял ее, удерживая, его пальцы не останавливались. Мет поднял голову, провел языком по ее животу и снова опустился ниже, между ее ног. Его губы коснулись ее, и Олимпия дернулась, выдохнув, как будто достигла пика, но все еще падала. Мет знал, что делает. Он знал, где провести языком, как обхватить губами клитор, как синхронизировать движения с ритмом пальцев Сета внутри нее. И она извивалась, как будто ее тело принадлежало им, ее разум растворился, а душа вспыхнула и стала прозрачной. Сет, все еще внутри нее, замер. Его губы были у ее уха, его дыхание тяжелым облаком ложилось ей на шею. Он чувствовал, как внутри нее пульсирует жар. Как она вся — дрожащая, открытая, влажная — готова, чтобы потерять себя. — Олимпия… — сказал он, тихо. — Ты готова? Она кивнула. Один раз. Медленно. И этого было достаточно. Мет поднялся. Их взгляды пересеклись — коротко, почти мимолетно, но в этой молчаливой связке было все: согласие, страсть, ритуал. Сет подхватил ее бедро, приподнял, давая Мету доступ. Она сама потянулась навстречу, будто просила: да, именно здесь, прямо сейчас. И они были с ней. Два тела — горячих, влажных, напряженных. Они не делили ее — они обожествляли. Каждый ее стон был молитвой, и каждый их вдох — жертвоприношением. Они двигались вокруг нее, в ней. Олимпия стонала — с каждым касанием, с каждым толчком их желаний. Все пространство пульсировало, дрожало, сводилось к одному ритму: ее телу. Ее удовольствию. Нэйт дернулся. Резко — как будто из воды на поверхность. Грудь сжала острая нехватка воздуха, а в ушах еще звучал ее голос. Не слова — стон, что пронзал кости. Он открыл глаза. Потолок комнаты. Серый, обыденный. Но жар не отпускал, ладони сжимались в простынь, а сердце неслось в бешеном ритме. Тело все еще дрожало от слишком яркого сна. Это было… чересчур. — Блядь… — прохрипел он. — Что это вообще было? Он провел рукой по лицу, глядя в потолок с видом человека, который только что пережил сексуальное откровение вселенского масштаба. — Боже. — простонал он. — Мне надо срочно с кем-то переспать. Только не с ними. После паузы: — Или именно с ними?..