Феромон на губах твоих

Прошло две недели. Две недели с того вечера в комнате Сета. Две недели, в течение которых что-то между ними медленно, но неотвратимо трескалось. Мет стал другим. Отстраненным. Молчаливым. Он больше не вваливался в комнату с привычным "йо", не кидался на шею Сету, не зарывался носом в плечо с ленивым “чем ты тут занимался без меня?”. Он избегал. Осторожно, методично, почти исподтишка. И чем больше Сет это замечал, тем сильнее все внутри него сжималось. Он знал — что-то случилось. Но не знал, что именно. Не мог понять. А Мет — молчал. Сет пытался заговорить. Пару раз подкарауливал его на лестнице, под дверью, в коридоре. Но Мет каждый раз отмахивался, съезжал на усталость, на дела. Он не смотрел в глаза. Сет мрачнел с каждым днем. Он будто утратил свой привычный центр тяжести — и теперь ходил, словно его тянуло в сторону, как магнитом, к тому, кто упорно избегал его взгляда. Нэйт подшучивал, что у него осенняя депрессия или он просто недоспал.\ Только не Олимпия. Она не смеялась. Теперь именно он ее звал к себе. Часто. Без объяснений. Без просьб. Просто: “Придешь сегодня?” или “Не хочу один”. И она приходила. Молча садилась рядом, включала фильм или играла в телефон, или просто лежала рядом в тишине. Им обоим это было нужно. Так ей самой было легче отвлечься от собственных чувств. Все это время она не сталкивалась с Янисом даже взглядом. От этой вынужденной дистанции внутри разрасталась печаль — та самая тянущая, глухая тоска по недосказанному, по тому, чего не случилось. Но вместе с тем она боялась этого столкновения. Боялась, что один взгляд, одно слово снова разрушит ту хрупкую устойчивость, которую она с таким трудом выстроила. Комната Сета все больше обрастала ее вещами: на подоконнике стояла ее кружка, в шкафу лежали запасные футболки и старая толстовка, а в ванной появилась щетка с фиолетовой ручкой и ее баночка с кремом. Они больше не стеснялись друг друга: в пижамах, в полусне, в раздражении или молчаливой нежности — все это стало их общей территорией, границы которой стирались день ото дня. Они стали почти как семья. Те, кто наблюдал со стороны, иронично называли это бысстыжестью. Вся академия уже шепталась: мол, Олимпия Райзер чуть ли не переехала к Сету. Кто-то гадал, почему руководство закрывает на это глаза. Но сколько бы ни было разговоров, официально никто не вмешивался. И это молчание власти почему-то вызывало больше шума, чем любое наказание. Все это время она на наблюдала за Метом с холодной внимательностью. Тот явно избегал Сета, как кошка, которая однажды испугалась — и теперь шарахается от хозяина, хоть и сама не помнит почему. И это раздражало. Даже не потому, что он стал чужим, а потому, что делал Сету больно. И не объяснял — ни ему, ни себе, ни миру. Она замечала каждый нервный жест, каждое молчание Мета, каждую рану в глазах Сета. И хранила это в себе, собирая картину по кусочкам. Мет же… чувствовал себя в ловушке. Внутри себя. Внутри этих эмоций, которые не мог разгрести. Ему хотелось быть рядом — и одновременно хотелось сбежать. И чем сильнее Сет пытался приблизиться, тем яростнее Мет ставил между ними невидимые стены. Он пытался убедить себя, что все под контролем. Что чувства — выдумка, что Сет не должен занимать в нем столько места. Но каждая встреча, каждый взгляд, каждое воспоминание разбивали эти доводы в щепки. Он убегал. От Сета. От себя. И оба, каждый по-своему, сходили с ума в этом молчаливом, разрастающемся между ними пространстве. К концу третьей недели Сет изменился до неузнаваемости. Он осунулся, углубился в себя, стал резким, язвительным, местами почти безразличным. Казалось, он обернулся собственной тенью — тонкой, как бумага, хрупкой и отстраненной. Даже обычные колкости, которыми раньше он только прикрывался, теперь звучали глухо, пусто, без эмоций. Он и раньше не был крупным, но теперь его худоба стала болезненной. При своих 182 сантиметрах он весил чуть больше шестидесяти килограммов — это начинало пугать. Щеки ввалились, руки стали угловатыми, синяки под глазами не исчезали даже после сна. И самое тревожное — он почти перестал разговаривать с Олимпией. Она чувствовала, как от него исходит пустота. Он стал молчаливым, сдержанным, механическим. Как будто все человеческое из него выдуло ветром вместе с отдалением Мета. И чем больше она это замечала, тем сильнее сжималось что-то внутри. Мет, в свою очередь, выглядел не лучше. Потускневший, измученный, он словно жил на пределе сил — и психических, и физических. Он избегал их обоих, но если встречал Олимпию в коридоре, взгляд его цеплялся за нее с какой-то странной, напряженной настороженностью. В этих взглядах читалось раздражение, недовольство, может быть, даже затаенная неприязнь. Как будто он винил ее — за что-то, чего сам не мог сформулировать. Пазл наконец сложился. Олимпия видела достаточно, чтобы все понять. Не было уже ни желания, ни смысла делать вид, что ничего не происходит. Все внутри нее кипело — не гневом, нет. Скорее, решимостью. Она больше не собиралась это терпеть. Не собиралась стоять в стороне, когда двое близких ей людей методично уничтожают себя — и друг друга — молчанием и страхом. Хватит. Олимпия действовала по плану. Утром она уломала Сета остаться в комнате, пропустить занятия: "Ты не выглядишь нормально, Сет. Просто отдохни". Он ничего не сказал, только кивнул и, не споря, остался лежать под одеялом, глядя в потолок пустыми глазами. Сама же она ушла перед последним занятием, и направилась прямиком в вестибюль общежития альф. Устроилась на диванчике у стены, сложив руки на груди. Ждала. Она прикусила щеку изнутри, каблук выстукивал нервный ритм, как секудная стрелка, отсчитывающая время до взрыва. Все в ней кипело — от накопленного раздражения, от бессилия, от правды, которую наконец удалось сложить по кусочкам. Слишком долго она наблюдала, слишком долго молчала, делая вид, что все в порядке. Но сейчас… сейчас она знала наверняка. Это она — ось этого раскола. И если уж она нечаянно сломала — значит, ей и чинить. Сегодня Мет не улизнет. Прошел почти час. Потом второй. Когда дверь скрипнула, Олимпия мгновенно распрямилась. Мет, едва войдя, тут же застыл, встретившись с ее взглядом. На секунду. Мгновение. А потом отвел глаза и, не проронив ни слова, попытался пройти мимо. Как будто ее здесь не было. Олимпия вскочила и в два шага догнала его. Резко, без лишних предисловий, вцепилась в его локоть — и потащила вперед. Бесцеремонно, почти зло. Мет вздрогнул, дернулся, попытался вырваться. — Эй, ты чего… — начал он, но она тут же перебила, холодно и отрывисто: — Заткнись. И шагай. Он снова попытался дернуться, но она только сильнее сжала хватку, не оставляя выбора. В ее глазах полыхала решимость. — Олимпия, да отстань! — огрызнулся он, уже почти всерьез. — Рот закрой. Мет выругался сквозь зубы, но сопротивляться перестал. Олимпия тащила его по лестнице, как нашкодившего щенка, ни на секунду не сбавляя шаг. И вся ее поза кричала: она больше не будет стоять в стороне. Она возьмет их за шиворот — и заставит разобраться. Дверь в комнату Сета Олимпия распахнула с такой силой, что та ударилась о стену. Девушка грубо втолкнула Мета внутрь. Он оступился, едва не упав, резко обернулся, но Олимпия уже зашла следом и щелкнула замком. Потом оперлась на дверь спиной и сложила руки на груди, отрезая единственный путь к бегству. Мет молча оглядел комнату. Взгляд скользнул по знакомым деталям, но теперь здесь было слишком много нового. Чашка на подоконнике, свитер Олимпии висел на спинке стула, флакон духов на столе. Комната, в которой он раньше проводил большую половину своего свободного времени теперь была чужой. Она дышала другим запахом, другим присутствием. Его губы сжались в тонкую линию. Он не сделал ни шага вперед. Сет сидел на краю кровати, босиком, в растянутой футболке на несколько размеров больше. Мет на секунду задержал на нем взгляд — что-то дрогнуло внутри. Раньше это футболка принадлежала ему. Он помнил, как однажды оставил ее у Сета после тренировки и так не забрал. Уголок губ едва заметно дернулся. Длинные черные волосы были взъерошены, взгляд — потерян. Сет оглядел вошедших, не понимая, что происходит. Тишина затянулась. Густая, тяжелая, как перед грозой. Ни один из парней не заговорил. Вздохнув, олимпия медленно оттолкнулась от двери и подошла к подоконнику, тут же усаживая на него. Она оглядела обоих парней и нарушила молчание: — Все. С меня хватит. — Голос ее был хрипловат от злости. — Я не психолог. Я не медиатор. Но я человек, которому вы оба дороги. И я устала смотреть на всю эту хрень. Мет напрягся, прищурился, но ничего не сказал. Сет в упор уставился на Мета своими бездонными черными глазами, но тоже молчал. — Ясно. А теперь слушайте меня внимательно. Оба. Я хочу, чтобы вы поговорили. Здесь и сейчас. За этим ведь нужен рот, верно? Мет не выдержал. Губы дернулись, голос сорвался: — Нахуя ты все это делаешь?! Сет дернулся от резкого голоса и попытался поймать глазами взгляд Олимпии. Но она смотрела куда-то между ними, никак не реагируя на выпад. Сет встал, медленно, как будто силы покидали его с каждым движением. Он сделал шаг вперед, еще один. Между ними осталось всего ничего. — Мет, — сказал Сет тихо, едва слышно. — Почему ты нас избегаешь? Что я сделал, что ты вот так перестал со мной общаться? И снова тишина. Но теперь эта тишина была перед ответом.