Феромон на губах твоих

Впервые Янис увидел Олимпию не вживую — на экране телефона. Кто-то из альф скинул в общий чат подборку ее фотографий: кадры с занятий, короткое видео с пробежки и снимок, на котором она стояла в столовой, скрестив руки на груди и смерив камеру тяжелым взглядом. И, разумеется, комментарии под ними. Сальные. Громкие. Примитивные. Янис только закатил глаза, криво усмехнувшись. — Придурки, — пробормотал он, не дожидаясь, пока видео прогрузится до конца, и закрыл чат. Но лицо Олимпии — холодный взгляд голубых глаз, упрямо сжатые пухлые губы — уже застряло у него в памяти.

***

Когда он увидел ее вживую, в столовой, все изменилось. Она сидела у окна, отодвинув поднос, не трогая еду. Смотрела в зал — не рассеянно, как большинство, — а сосредоточенно, внимательно. Она наблюдала. Янис почти прошел мимо, не узнав. Только угол зрения зацепил: длинные платиновые волосы, голубые глаза, прямой, почти вызывающий взгляд. Он замедлил шаг. Они встретились глазами. Время будто замерло на секунду. Мурашки пробежали по спине, от шеи до поясницы. Подобная реакция на девушку немного напугала, но он тут же отбросил эти ощущения, задвигая их на задний план. В зале заполненном альфами она не менялась. Не опускала глаза. Не пряталась за тренажерами. Работала с весами, которые не каждый альфа мужчина берет. Ее движения были точны и выверены, лишены жеманности, как у большинства омег. И даже у альф.

***

Он стоял у кулера, в привычной, почти ритуальной паузе между подходами. Ткань футболки прилипала к спине, пот скатывался по ключицам. Он задрал край, вытирая лицо, запрокинул голову — и в этот момент почувствовал. Присутствие. Потом — взгляд. Он опустил футболку и медленно повернул голову. Олимпия. Стояла в дверях, будто случайно оказалась не там. И, черт, она смотрела прямо на него. Его взгляд встретился с ее. Всего на секунду — но этого хватило. Что-то странное прошлось по позвоночнику — не мурашки, а волна, будто организм решил взбунтоваться. Он резко отвел глаза, будто пойманный за чем-то неловким. Хотя сам не понимал — за чем именно. Она извинилась. Голос у нее был хрипловатый, напряженный. Не уверенный — нет. Напряженный как тетива. Он кивнул, пробормотал что-то про позднее время, про привычку. Глупость. Просто чтобы не молчать. Он наблюдал за ней украдкой, пока она разминалась. Вроде бы ничего особенного — та же точность, тот же ритм. Но все в ней звучало иначе. Более... интимно? Будто она скидывала кожу дня и оставалась настоящей. Без брони. Когда она заговорила, он удивился — не тому, что она знает его имя, а тому, как она это сказала. Как будто имя уже звучало у нее в голове. Много раз. И ей просто надо было подтвердить — вслух. Они тренировались вместе. Молча. Как будто это происходило всегда. Никакой показухи. Ни в ее движениях, ни в его. Просто двое тел в работе, каждое сосредоточено, но все равно — неравнодушно. Он чувствовал ее рядом. Не запах — Олимпия была пуста, стерильна, как вакуум. Он чувствовал ее по-другому. Пространственно. Энергетически. И от этого... его тянуло к ней еще больше. Он долго не мог уснуть. Переворачивался с боку на бок, одеяло душило. Голова гудела — не от усталости, а от переизбытка мыслей. Она снова всплывала перед глазами. Ее движения. Взгляд. Как напрягались мышцы у шеи, когда она держала штангу. Как она не моргнула, когда он подошел ближе. Как не отшатнулась, не изменилась — только чуть выпрямилась. Янис сжал кулаки. Ладони вспотели. Он провел рукой по лицу, сел в кровати. В груди будто что-то стучало лишним ударом. Она не выглядела омегой. Она не вела себя как альфа. Она была Олимпией. Без категории. Без предела. Ему хотелось... нет, не просто секса. Хотелось сорвать с нее защиту, узнать, где у нее граница. И в то же время — не хотел разрушить. Хотел смотреть еще. Снова. Быть рядом — не рядом-рядом, а... в пределах. Он лег обратно, уставившись в потолок. Олимпия. Имя прилипло к небу, к языку. Он пробормотал его в темноте. Раз. Второй. И понял, что не забудет. Ни взгляд. Ни звук ее дыхания. Ни то странное ощущение, что она не чужая. Как будто он узнал ее раньше, чем увидел.

***

Он проснулся резко. Как будто кто-то швырнул его обратно в тело, выдернул из сна, где он... Черт. Опять она. Олимпия. На коврике. В зале. В темноте. Плотная ткань обтягивает ее бедра, пот блестит на ключице, волосы выбились из хвоста, и она смотрит. Прямо. На него. Без страха. Без подыгрывания. Глаза, в которых — вызов, и еще что-то, что не дает ему покоя. Он зажмурился, стиснул зубы. Тело выдало себя мгновенно. Возбуждение подступило почти машинально — остро, болезненно, как будто раздражение и желание сцепились в драке где-то под кожей. Простыня сбилась, пах горел от напряжения. Он сжал ладонь в кулак, зарыв лицо в подушку. — Черт, — выдохнул он, будто это могло помочь. Не помогло. Он не мог отогнать образ. Это было не просто «она красивая». Это была помеха в системе. Олимпия не пыталась нравиться. Не пыталась играть. Она просто молча наблюдала, захватывая собой все его мысли.

***

Влажность воздуха вдруг стала невыносимой. Густой пар душевой будто вполз под кожу, каждый вдох обжигал. Янис стоял под струей, чувствуя, как все тело горит, как дрожит где-то глубоко в животе. Еще с утра было плохо — кожа стала гиперчувствительной, все раздражало, звук шагов в коридоре казался оглушающим, ткань рубашки — наждачной бумагой. Он знал — началось. Не впервые. Но каждый раз по-своему ломает. Течка всегда подкрадывалась, как наваждение. И тогда не остается ничего — ни воли, ни разума, только инстинкт. Стены душевой дрожали, вода шлепала по плечам, но он почти не чувствовал этого. Все внимание ушло внутрь. В тело. В горящий центр внизу живота. Он вцепился в край кафельной полки, стараясь держаться. Грудь вздымалась, пальцы соскальзывали. Хотелось просто стереть себя, как больное место. Но чем больше он сопротивлялся — тем сильнее становилось желание. Запах. Резкий, сладкий, властный. Он ударил в нос, в нервы, пробежал по позвоночнику. Необычный. Плотный, обволакивающей, будоражащий до дрожи. И в этот момент перед глазами всплыло лицо — знакомое, врезавшееся под кожу. Платиновые волосы, чуть прищуренные холодные глаза, острые скулы, губы, в которых больше упрямства, чем мягкости. Олимпия. И с каждой секундой желание становилось невыносимее — не просто телесным, а животным, на грани признания чего-то, что нельзя говорить вслух. Он зарычал. Тихо. Он резко дернулся, прислонившись лбом к кафелю. Запах будто отвечал, сплетался с его, впивался в кожу. Он застонал — громко, сорвано, не узнав себя. Боль, удовольствие, жар — все слилось в одну точку. Он больше не чувствовал воды. Только себя и ее — где-то за стеной. Ее. Слишком насыщенный феромон. Слишком чуждый. Стирающий грани сознания. В какой-то момент ему показалось, что она… отвечает. Он почти чувствовал, как рядом дрожит тело — не его. Как где-то с той стороны стены кто-то делает то же самое, в том же ритме. Отражение. Слияние. Он шептал, стонал, замирал и будто слышал ее. Он не мог вспомнить все потом. Только кусочки: как по телу прошлась дрожь; как пальцы вцепились в край плитки, пока его выгибало волной; как его феромоны сорвались, взорвались, выжгли все пространство вокруг; и как чужой запах стал еще гуще. Неправильный. Запретный. Он рухнул на пол, кожа была мокрой, живот — в огне. Все звенело. Мир плыл. Он с трудом понимал, что происходит. Только имя звучало в голове гулко, навязчиво, будто кто-то шептал прямо под черепом: Олимпия. Это она. И она не та, кем представляется. Он не мог объяснить, откуда это знал. Просто внутренне. Не было страха. Не было подчинения. Была — тяга. Однажды он читал, что когда два хищника чувствуют друг друга во тьме, они сначала замирают. А потом — бросаются. Он еще не знал, кто из них первый. Но знал, кто был с той стороны стены. И знал, что с этого момента все изменилось.