Где звезда влюбилась в бездну.

Утро было прохладным, несмотря на конец августа. Туман, словно тонкая вуаль, окутывал улицы Лондона, придавая городу загадочность. На вокзале Кингс-Кросс царила суета: люди спешили, дети смеялись, чемоданы гремели по плитке. Она стояла рядом с родителями, крепко сжимая в руке маленький чемоданчик. Её кожа была белее снега, волосы до плеч — светлые, почти серебристые, с холодным оттенком, словно отражение луны на воде. Глаза — большие, глубокие, голубые, но в них читалась пустота, не свойственная ребёнку. Рядом с ней стояли её родители, одетые строго и сдержанно. Они обнимали дочь, напутствуя её на первый учебный год в Хогвартсе. Мать строго поправляла ей воротник, с обычным по зрительно холодным лицом.  Но сегодня… Сегодня ее взгляд и движения были нежнее.  — Не забудь писать, — сказала мать, поправляя воротник её мантии. — И помни, кто ты, — добавил отец, вручая ей брошь. Океана кивнула, прижимая брошь к груди. Она подошла к барьеру между платформами 9 и 10, глубоко вдохнула и, ускорив шаг, прошла сквозь него, оказавшись на платформе 9¾. Паровоз "Хогвартс-экспресс" уже дымились, готовясь к отправлению. Девушка поднялась на борт поезда и начала искать свободное купе. Проходя по коридору, она вдруг заметила, что брошь, которую ей подарили родители, исчезла. — Где же она? — прошептала она, оглядываясь. Она вернулась в коридор, внимательно осматривая пол. В этот момент дверь одного из купе приоткрылась, и из него выглянул мальчик с тёмными волосами и серыми глазами. На первый взгляд, он казался почти аристократически хорош собой — лицо выразительное, благородное, будто выточенное старинным мастером из мрамора. Он стоял в стороне, как будто сам себе был чужим. В вагоне поезда было тепло, пахло котелками, лакрицей и чьими-то мятными леденцами, но вокруг него казалось прохладнее, будто воздух обтекал его стороной — или не решался прикасаться вовсе. Мальчик, на первый взгляд, красивый. Почти неправдоподобно. Черты лица острые, как у резного портрета в семейной галерее, где золото рам и холод серебряных глаз застыли в вечности. Но он был живой. Дышал. Наблюдал. У него были волосы цвета вороньего крыла, тёмные, мягкие, чуть волнистые. Они спадали на лоб и шею, небрежно — не потому что он не знал, как их причесать, а потому что не хотел. Это был его первый немой протест. Его первое "я — не такой, как вы". А глаза... Они были глубокие, чёрные, как омут. Без намёка на радость, без отражения детства. Не карие — нет. Не серые. Именно чёрные, как ночь над Гриммо-Плейс. В них не горели звёзды — в них погасла надежда. Глаза, которые смотрели — но не светились. Видели — но не раскрывались. Он не был печальным. Он был сдержанным. Опасным. Усталым — не по возрасту. Мальчик с глазами, в которых было слишком много чужих слов, слишком много злых уроков, и слишком мало простого тепла. Он был высоковат для своего возраста, худой, с длинными пальцами и резкими движениями, будто натянутой струной. Весь он — напряжение, которое ещё не нашло выхода. Одет он был строго. Род Блэков не позволял иначе. Его мантия была из тонкой ткани, цвета воронова пера, застёгнута почти до горла, и только один кривой, дерзкий изгиб воротника говорил, что он — всё-таки не машина. Что в нём есть трещина. И сквозь неё просачивается что-то живое. Он стоял — не с другими. Он не ждал никого. Не искал взгляда. Он знал, кто он есть. Или, по крайней мере, знал, кем его воспитали быть. И от этого ему было темно. Но в глубине — где-то под слоем имени, гордости и льда — уже пульсировала жара. Ещё не огонь. Но искра. Грубая, неприручённая, яркая. Она будет бить током. Она сожжёт мосты. Она однажды выведет его прочь из родового дома — в сторону Гриффиндора. В сторону света. Но пока — он стоял. Двенадцатилетний мальчик с глазами чёрными, как ночь без луны. Молча. Глубоко. Осторожно наблюдая за миром, в который он входил. Сириус в 12 — это не бунтарь в полном расцвете, но уже трещина в ледяной статуе Блэков. Он ещё не покинул свой тёмный родовой дом на Гриммо-Плейс, ещё не поссорился окончательно с родителями, но внутри него уже пылал слабый, но упрямый огонь — огонь свободы, который только ждал ветра, чтобы разгореться. — Ты что-то потеряла? — спросил он, выходя в коридор. — Да, брошь... Она была здесь, — ответила девушка. Мальчик наклонился и поднял с пола небольшую брошь. — Это она? — Да! Спасибо тебе большое! — Я Сириус Блэк, — представился он, протягивая руку. — Приятно познакомиться, я... Она замялась, но затем улыбнулась и назвала своё имя. Поезд в Хогвартс. Купе. — Ты новенькая? — спросил он, глядя на неё пристально. В его голосе не было ни насмешки, ни особого интереса — просто вопрос. Он, наверное, сказал бы это любому, кто стоял бы так, как она — растерянно, с прижатой к груди рукой, будто там, под пальцами, ещё теплилась потерянная брошь. — Да. Первый курс, — ответила Океана чуть тише, чем хотела. Голос у неё дрогнул. Он кивнул, хмыкнув едва слышно. — Тогда добро пожаловать в Хогвартс, — сказал Сириус, открывая дверь купе. — Хочешь присоединиться? Она кивнула, не глядя ему в глаза. Он чуть отступил в сторону, позволяя ей пройти. Внутри было просторно — по крайней мере, пока сидели только двое: сам Сириус и какой-то мальчик с широким лбом и веснушками, который тут же оживлённо замахал рукой. Но Сириус жестом остановил его: — Не сейчас. Она только села. Он сел напротив, как будто так и должно быть. Океана устроилась у окна, неуверенно, как будто села на чужое место. Между ними растянулась пауза. Очень долгая, очень звенящая. Неловкость была живая, ощутимая, как чай, пролитый на скатерть — липкая, стыдливая, никуда не девающаяся. Они оба не знали, что сказать. Она перебирала пальцами подол мантии. Он смотрел в окно, потом снова на неё, потом снова в окно. Всё как-то мимо. Сириусу хотелось пошутить. Но шутка застряла где-то внутри. Он знал, что сейчас скажет глупость — и лучше уж молчать. "Она странная," — мелькнуло у него в голове. "Как будто и не ребенок." Но вслух он не сказал ничего. "И всё же красивая..." — добавил внутренний голос лениво. — "Фу! О чем я думаю… Она обычная." Он слегка поморщился. Эти мысли были глупыми. Океана почувствовала его взгляд, но не обернулась. "Он напыщенный, как индюк," — мелькнуло у неё раздражённо. "Стоит, как будто знает всё на свете. И улыбается как-то... важно." Она хотела раздражаться на него. Но почему-то не могла по-настоящему. Он не был злым. Просто… не знал, как быть. Сириус откинулся на сиденье, сцепив пальцы за головой. — Знаешь, я вот думаю. Главное — чтобы тебя не отправили в Слизерин, — сказал он вдруг. Голос звучал насмешливо, но под ним было что-то острое. Океана резко подняла глаза. — А что в этом плохого? Сириус усмехнулся. — Всё. Полно змей. Гнилые, надменные, с родословными списками длиннее "Истории Хогвартса". Все они… — он замолчал, прищурившись. — …вечно шипят, ползут по головам. Даже семья моя считает, что только туда и стоит стремиться. Он говорил с лёгкой злостью, будто выговаривал это вслух впервые. Океана напряглась, бровки слегка нахмурились.  — А что плохого в этом факультете? Может, они даже лучше. Тишина. Только гул поезда и лёгкое дрожание окон. Улыбка Сириуса замерла. Он чуть выпрямился. Наклонился вперёд. — Лучше? — переспросил он, всматриваясь в неё. Его голос стал тише, но в нём дрожал лёд. — Лучше в чём? В лицемерии? В том, как они смотрят на всех, кто "нечистый"? В высокомерии? Он говорил негромко, но словно остриё ножа касалось кожи. Океана отвела взгляд, спокойно. Не испуганно — отстранённо. Как будто его слова не касались её. — Не все такие, — сказала она, почти шёпотом. — Наверное. И в этом «наверное» было всё. Сомнение, внутренняя борьба, тихий вызов. Сириусу стало не по себе. Она не защищалась. Не оправдывалась. Просто сказала — и отодвинулась, будто поставила между ними стекло. "Она странная," — снова мелькнуло у него. "Смотрит на меня, как будто я ее семью сожрал с косточками." Ему не понравилось это чувство. Он привык быть тем, кто говорит последнее слово. Он хмыкнул, откинувшись назад. — Ну, если тебе нравится змеиное логово — вперёд, — бросил он сухо. — Но я бы на твоём месте подумал. Быстро там поймёшь, кто есть кто. Океана сжала пальцы в кулаке. Под ногтями побелели костяшки. Но голос её не дрогнул. — Разве ты знаешь, кто я? Эта фраза — короткая, простая — ударила точнее, чем крик. Сириус на секунду опешил. "Нет, не знаю," — мысленно ответил он. "Но хочу узнать." Внезапно ему стало неловко. Как будто он заглянул за кулису и увидел не механизм, а чью-то боль. Он отвернулся к окну. А она снова посмотрела на него. "Глупый. Говорит так будто он самый идеальный. Я бы засунула ему змей в рубашку." Глазки зажмурились а руки сложились в кулаки. "…Индюк." - подумала она в мыслях и отвернулась.  Поезд тряхнуло на повороте. Тишина снова вернулась — густая, как в комнате, где только что произошёл странный разговор, после которого уже ничего не будет по-старому. За окном мелькали холмы, и тонкий дождик начинал стекать по стеклу. Молчание снова воцарилось в купе, но уже не давящее, а тихое. Почти мирное. Они не знали, что через год будут смеяться вместе в гостиной. Не знали, что судьбы их будут пересекаться странным образом. Пока — они просто были двумя детьми, которые пытались понять, можно ли доверять. И хоть слов было мало, и неуверенности — море, всё в этой короткой сцене уже было важным. Началом.