Где звезда влюбилась в бездну.

Лодки скользили по чёрному как тушь озеру, будто были нарисованы прямо на его поверхности. Вода не шумела — она дышала, глухо и глубоко, отражая звёзды, что рассыпались и над головой, и внизу. Хогвартс впервые показался во всей своей красе: высокий, как замки из снов, с башнями, где, казалось, горят души фонарей, и окнами, будто глазами великана, который наблюдает за каждым, кто сюда попал. Когда лодки причалили к тёмному каменному причалу, ученики осторожно выбрались на берег. Мгновение — и перед ними выросли массивные, вековые ворота Хогвартса. Высокие, с железной ковкой, потемневшей от времени, они приоткрылись, и на ступенях, как из воздуха, появилась она. Океана успела обменяться взглядом с Сириусом — он стоял немного впереди, оглянулся и тут же отвернулся, как будто нечаянно зацепился за её глаза. Она тоже ничего не сказала. Только хмыкнула, вздернув подбородок. Лицо было спокойно-гордое, но внутри всё кричало от нервного напряжения. "Удачи, индюк надменный," — подумала она и отвернулась первая, поправляя мантию на плечах. "Что за дура…" — подумал он, нахмурившись. Ему не нравилось, как легко она выводит его из себя. Но, почему-то, каждый её взгляд казался важным. И раздражающим. И они оба ушли в разные стороны.  Они вошли внутрь и все первокурсники стояли в коридоре, и тут появилась: Профессор Минерва Макгонагалл. Высокая, строгая, в тёмно-зелёной мантии, с квадратной шляпой, сидящей на голове так ровно, будто приклеена магией. Её лицо казалось высеченным из мрамора — взгляд внимательный, голос — безукоризненно чёткий. — Добрый вечер, — произнесла она, скользнув взглядом по ряду первокурсников. — Я профессор Макгонагалл. Заместитель директора и глава факультета Гриффиндор. Она говорила не громко, но каждое слово будто резало воздух — ясное, холодное, властное. Ученики замерли, едва дыша. — Вы стоите на пороге школы, — продолжила она. — Через несколько минут вы войдёте в Большой зал, где пройдёт церемония распределения. Каждый из вас будет направлен на один из четырёх факультетов: Гриффиндор, Хаффлпафф, Равенкло или Слизерин. Она сделала небольшую паузу, будто давая словам осесть в воздухе. — На факультете вы проведёте всё своё обучение в Хогвартсе. Там вы будете жить, есть, спать и учиться. Ваш факультет станет вам домом. Он будет вашей семьёй на ближайшие семь лет. Её голос немного смягчился, но не утратил деловой строгости. — Я ожидаю от вас дисциплины и уважения — как к школе, так и к однокурсникам. А теперь — следуйте за мной. Не отставать. С этими словами она резко повернулась, её мантия взвилась за спиной, и, не оглядываясь, она повела их внутрь замка. Когда двери Большого зала открылись, раздался тихий вздох восхищения. Словно вошли в сон. Потолок был высоким и бесконечным — он сиял настоящим ночным небом: звёзды медленно вращались, между ними плыли серебряные облака, а где-то далеко сверкала молния. Не страшная — зачарованная, как сказка на грани бури. Тысячи свечей парили в воздухе, будто висели в невесомости, освещая длинные столы, за которыми уже сидели ученики старших курсов. Столы были украшены гербами — яркий красный с золотым львом, зелёный со змеёй, синий с орлом, жёлтый с барсуком. Всё сияло, но не резало глаз — это было мягкое, тёплое волшебство, которое обволакивало изнутри и будто говорило: ты дома, даже если не знаешь об этом. Океана замерла у порога. Дыхание перехватило. "Вот он," — подумала она. — "Хогвартс. Он настоящий." Сириус стоял немного впереди, засунув руки в карманы. Он приподнял бровь, не оглядываясь, но, кажется, чувствовал, что она за его спиной. Улыбнулся про себя — уверенно, немного вызывающе — и шагнул вперёд. Голова Океаны высоко, осанка прямая. Она шла медленно, словно по стеклу, за каждым шагом чувствовала взгляды. "Сейчас всё начнётся." Ученики выстроились перед небольшим табуретом, на котором покоилась старая, потрёпанная шляпа. В ней было что-то живое. Она казалась старше самого замка — пахла пылью, дождём, страницами старых книг. Внезапно она распахнула «рот» — и запела. Голос был старый, немного скрипучий, но могучий, как у старого актёра, который знает: его слушают все. После песни профессор МакГонагалл начала читать список: — Эйвери, Томас. — Ботт, Элеонора. — Кэрроу, Майлз... Шли минуты. За это время кто-то смеялся от радости, кто-то выходил чуть ли не плача. Кто-то шёл гордо, кто-то — будто на казнь. Всё сливалось для Океаны в гул. Мир сузился до сердца, которое билось в горле, и ладоней, что дрожали. "Только бы Слизерин… Только бы…" Её учили этому с рождения. Селвины были гордой чистокровной семьёй. Её мать прижимала к груди мантии с серебряными змеями, отец говорил: «В нашей крови мудрость и сила». Она должна была быть частью этого. Она должна... — Селвин, Океана! — громко произнесла профессор. Мир замер. Все головы повернулись. Океана стояла секунду, как статуя. Забыла, как дышать. Глаза стеклянные, сердце будто исчезло. "Иди. Просто иди," — сказала она себе. Сделала вдох — глубокий, как будто в последний раз, — и шагнула вперёд. Голова высоко. Походка уверенная. Но внутри... всё дрожало. Шляпа мягко опустилась на её голову. Темнота. Ткань пахла магией и старыми мыслями. И тут она заговорила. — Хм… любопытно… Ты хочешь Слизерин? О, я это вижу. И не просто хочешь — тебя учили. Слова твоих близких, все — будто жгут тебя изнутри. Океана сжала зубы. "Да. Слизерин. Только туда." — Но... — шляпа замолчала. — Внутри тебя — совсем другое. Глубже, под этой шелухой… Ты честная. Смелая. Ты не боишься быть одна. И… ты хочешь свободы, даже если пока этого не признаёшь. Ты умеешь молчать — но не подчиняться. А это, моя девочка, — не про Слизерин. Она стиснула кулаки. "Нет. Прошу. Только не это." — Ты сильная. Ты сражаешься сама с собой. Это уже героизм. Что ж... ГРИФФИНДОР! Шляпа закричала в зал, и всё взорвалось аплодисментами. Но она ничего не слышала. Только стук сердца и шёпот в голове: "Это не по плану. Это всё неправильно." Она встала. Медленно. Глаза остекленевшие. Лицо будто каменное. Не дрожит — но внутри холод. Ледяной холод. Пошла к столу Гриффиндора. Села. Не глядя ни на кого. "Мама… Папа… Они ведь…" Она знала, что совсем скоро у нее будут письма от родителей. Упрёки. Разочарование. Страх за “чистоту рода”. Гнев. Но почему-то… В глубине — где-то в груди, под страхом и паникой — было что-то ещё. Тепло? Гордость? Свобода? Она не могла понять. Сириус сидел рядом с друзьями, сидя напротив нее, и начал нагло смотреть на неё, приподняв бровь. "Гриффиндор?" — с иронией, но и с каким-то лёгким восхищением. — "Вот так поворот." Он отвернулся первый, чтоб не выдать себя. Но внутри что-то шевельнулось. "Ну-ну, не получилось присоединиться к змейкам?" Океана сидела с прямой осанкой. Лицо — как камень. Но внутри — буря. Её жизнь только что изменилась. И путь только начинался. И тогда, по мановению волшебных палочек, на столах возник пир. Жареные цыплята, картофель с хрустящей корочкой, золотистые пироги, поджаренные колбаски, горы тыквенного пюре, блюда с паром и тёплым ароматом домашнего уюта, как будто всё волшебство мира собрано в этой трапезе. Дети жадно тянулись к угощениям — смеялись, толкались локтями, с восхищёнными глазами переговаривались, пробуя всё сразу. Блики свечей играли на их щеках, а стол будто дышал шумом и жизнью. Но Океана не притронулась ни к чему. В её тарелке так и осталась крохотная капля соуса, оставленная кем-то до неё. Она не чувствовала голода. Она не чувствовала вкуса. Она только смотрела вперёд, застыв, будто её душа где-то отстала — ещё там, под Распределяющей шляпой, среди слов, которые никто не слышал. И пока радость вокруг плескалась золотом, она — с каждым мигом всё сильнее чувствовала, как будет выглядеть письмо от родителей. Письмо с ледяным шорохом страниц. С холодной, вежливой яростью между строк. С разочарованием, которое всегда пахло чернилами и родовым гербом. Позже, когда трапеза закончилась, профессор Макгонагалл вновь встала и повела первокурсников вглубь замка. Коридоры изгибались, как речные русла, стены покрывали гобелены с рыцарями, великанами и мифическими зверьми. Лестницы скрипели — и… двигались. Переплетались, будто шахматные фигуры на живом поле. Кто-то вскрикнул, кто-то поскользнулся, кто-то схватился за балюстраду, не веря своим глазам. Океана шла молча. Тени свечей гуляли по её лицу, обнажая порой щёку, порой висок. Сириуса она не видела — да и не искала. Зачем? Поднявшись к портрету Толстой Леди, профессор строго сказала: — Пароль: «Мышиная пастила». Портрет распахнулся, открыв вход в круглую, уютную гостиную с мягкими креслами, коврами, книжными полками. Тёплый огонь пылал в камине, отбрасывая золотистые отблески на гобелены с грифонами. — Комната девочек — налево, мальчиков — направо, — коротко сказала Макгонагалл. — Завтра — учебный день. Надеюсь, вы воспользуетесь ночью, чтобы отдохнуть. И ушла. В спальне, за тонкими гобеленами с вышивкой звёзд и грифонов, стояли четыре резные кровати с алыми балдахинами. Три девочки быстро разобрали свои места. Кто-то шептался, кто-то разглядывал волшебные вещи, кто-то уже переодевался в пижаму. Океана молча сняла мантию, сложила её аккуратно, как в пансионе. Она залезла под балдахин, но не задернула его. Лежала, глядя в потолок. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Ночь была тягучая, как густое зелье. Где-то за окном выла сова, за стеной щёлкнула древняя труба, кто-то во сне шептал чужие слова. Но Океана лежала, как статуэтка из фарфора. Слова шляпы всё ещё звучали в голове. «Ты храбрая, девочка. Даже если сама этого не хочешь слышать.» Она думала о матери. О взгляде отца. О том, как это будет — жить среди тех, кого ей велели презирать. И о том мальчике в поезде, с надменным лицом и чёрными глазами. «Глупец», — подумала она. А в комнате напротив, лёжа на животе и уткнувшись носом в подушку, Сириус мысленно выругался: «Идиотка. Наверняка уже скучает по своей змейной семейке.» Но оба не спали. И, быть может, в ту самую минуту где-то в стенах старого замка два сердца — разные, упрямые, но ещё очень юные — бились в одинаковом ритме. Словно под одним проклятием. И под одной звёздной ночью.