Пепел над Кэсонгом

Don't leave me — BTS

Ткань на окне слабо колыхалась от вечернего ветра. Хризантемы в вазе, казалось, выцветали быстрее, чем надо. Чимин всё ещё сидел у подоконника, не меняя позы. В комнате становилось темнее, но он не зажигал светильник. Покой был как застылое воспоминание — красивое, но мёртвое. Раздался лёгкий звук открывающейся двери — почти как шорох бумаги. — Если пришли, чтобы охранять, — сказал он ровно, не обернувшись, — встаньте за дверь. Я не собираюсь сбегать. — О, я вовсе не стража, — отозвался мягкий, тёплый голос. — Скорее сопровождающее недоразумение. Служитель, гуньё, секретарь по угощениям и иногда — хорошая птичка. Всё в одном лице. Чимин медленно повернул голову. У входа стоял мужчина — в одежде скромной, но дорогой. У него были утончённые черты, высокие скулы и живой, умный взгляд. Он держал в руках лакированный поднос, на котором стояла небольшая пиала с чем-то ароматным. Ни поклона, ни назойливости. Лишь вежливость и внимательность. — Сокджин, — представился он. — Если быть точным, Ким Сокджин. Но, думаю, "Вы" будет достаточно. Прибыл к вам по велению старших, но без намерения становиться надоедливым. — Всё это излишне, — отрезал Чимин. — Я не просил ни подноса, ни служителя. — Я заметил, Вы вообще мало чего просите. Даже дышите, будто в этом виноваты. Стало быть, мне есть чем быть полезным. — Сокджин, не обидевшись, подошел и поставил пиалу на столик у окна. Он выпрямился и, сцепив руки за спиной, наблюдал за молодым принцем с лёгкой полуулыбкой. — Здесь Вам всё чужое. И это честно. Но Вам придётся дышать этим воздухом. А я — просто один из тех, кто может сделать его чуть менее омерзительным. Или, по крайней мере, честно признать, что он омерзителен. — Вы не похожи на слугу, — Чимин всмотрелся в него. — А Вы — на того, кто сломлен, — спокойно ответил Сокджин. — Но ведь и Вы, и я здесь не потому, что нас спрашивали. Мы в чужом дворце, живём по чужим правилам. В этом, как ни странно, у нас много общего. — Мне не нужны собеседники, — несмотря на вежливость, Чимин не рисковал доверять гуньё. — Вам нужны свидетели, — Сокджин говорил негромко, почти на выдохе. — Люди, которые увидят, если Вы однажды рухнете. Чтобы было кому сказать: "он держался до конца". Я — один из таких. Я не прошу доверия. Только времени. Чимин ничего не ответил. Он снова смотрел в окно. Потому Сокджин, не нарушая тишину, поклонился, но не слишком низко — скорее как равный. И, уходя, произнёс негромко: — Вы не обязаны принимать меня. Но если однажды захотите — я всегда рядом. Не потому, что Вам жаль себя. А потому, что Вы не хотите, чтобы Вас пожалели. Он поклонился легко, почти по-дружески, и вышел, оставив за собой не запах благовоний, а ощущение, будто в комнате появилось дыхание — чужое, но не враждебное. Как только дверь мягко закрылась, тишина снова упала на плечи. Она была иной — не глухой, а словно наполненной эхом несказанных слов. Чимин продолжал сидеть у окна. Не шевелился. Только спустя какое-то время, почти не осознав, почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза. Он даже не вытер её — позволил упасть, как капле дождя с холодной крыши. Повернул голову обратно к пейзажу, что рисовалось за окном. За клёнами тянулось небо, чужое, без звёзд его детства. Где-то далеко — за горами, за реками оставалась его родина. Земля, где он впервые держал меч. Где пахли рисом улицы, где голос матери звал на закате, а отец учил держаться прямо, даже перед врагом. Теперь всё это было пеплом под подошвами чужой армии. И среди всей этой боли, воспоминаний, запахов и утрат — снова всплыло одно имя. Чон Чонгук. Тот, кого он не видел. Тот, чьё имя жгло, как каленое железо. Тот, чья рука раздавила всё, что он любил. И тот, к кому теперь он — подданный, пусть даже с непокорным сердцем. Его взгляд медленно скользнул вниз, на ткань, что лежала на коленях. Ханбок — новый, тяжёлый, с узором драконьих когтей и павлиньих перьев, сотканный из тёмного шёлка с вкраплениями золота. Кроя, с гербом врага, вшитым в подол. Рукав был вышит настолько изящно, что при свете переливался, будто чешуя. Чимин провёл по ткани пальцами — небрежно, почти с отвращением. Этот ханбок на него надели ещё в пути, когда везли сквозь опустошённые деревни и обугленные поля. Тогда ему казалось, что ткань жжёт кожу. Сейчас — просто напоминание. Напоминание о том, что он здесь — не как принц, а как трофей. Он был пленником, обёрнутым в шёлк, чтобы выглядеть как дар, а не как поражение. Но даже самые дорогие узоры не скрывали цепей внутри. «— Подарок, — подумал он с горечью. — Только не для меня». Он резко поднялся — так, будто само прикосновение к этой ткани стало невыносимым. Пальцы сорвали застёжки, и тяжёлый ханбок соскользнул с плеч, мягко упал на циновку, как шелест выдохшейся роскоши. Чимин остался стоять на мгновение — босыми ступнями на холодном полу, в одном дыхании от прошлого, которого больше нет. У изголовья кровати аккуратно лежала светлая сорочка из тонкой ткани. Чистая, простая. Почти такая же, какие он носил когда-то, до войны, до цепей, до дорог, выжженных копытами чужих лошадей. Он надел её без слов. Затем лёг, отвернувшись к стене, не гася фонарь — как будто сон не мог победить тревогу, что дышала где-то рядом. Перед тем, как заснуть он прижал ладонь к груди — не ради утешения, а будто проверяя: живо ли ещё его сердце, полное яда.

***

Чимин медленно встал, ощущая, как каждый его мускул протестует не столько против движения, сколько против самой реальности. Он натянул сорочку, не утруждая себя застегнуть её до конца — перед чужими он больше не видел смысла играть в приличия. А перед Сокджином… тот был слишком проницателен, чтобы не заметить притворства. Гуннё без лишних слов подошёл к гардеробной подставке. Его движения были почти бесшумны, будто он существовал на другой частоте, чем вся остальная часть этого холодного дворца. Он выбрал один из ханбоков, тот самый — бледно-голубой с серебристым узором, где каждая строчка выглядела слишком совершенной. — Его Величество желает видеть Вас в этом, — мягко сказал он, и, не глядя, протянул ткань. Чимин ничего не ответил. Он подошёл, дёрнул полы халата из рук Сокджина резким движением и начал одеваться сам. Но тот не отступил. Когда Чимин не справился с застёжкой за спиной, фрейлин аккуратно подступил ближе и помог. — Зачем мне красиво выглядеть для человека, которого я презираю? — прошипел Чимин. — Чтобы он знал, что Вы презираете его не из грязи, а с высоты. И ещё потому, — добавил чуть тише, — что, как вы понимаете, Вас всё равно оценят. — Кто? — он резко обернулся, его голос стал колючим. — Кто он вообще? И вот тогда Сокджин впервые чуть замедлил движение рук. Он застыл на долю секунды, прежде чем сказать: — Его Величество — Чон Чонгук, сын Хаона, внук Хэён-вана. Король объединённых северо-западных земель, владыка Хёндэ и повелитель Сонгвона. Завоеватель южных долин. Ваш новый правитель. И, скорее, Ваш первый утренний гость. Он поднял взгляд, встретившись глазами с Чимином, и в голосе его прозвучало что-то — усталость или, возможно, ироничная жалость: — И если хотите знать правду, он не такой, каким Вы его воображаете. Что не делает его менее опасным. Чимин отвёл взгляд, зубы стиснулись. Это имя… Звучало, как удар по памяти. Чон Чонгук. Тот, кто сжёг его детство. Тот, кто в одну ночь превратил дом в пепел. Тот, кто теперь — его король. Он выпрямился, подавляя рвущийся наружу гнев. Ткань ханбока шелестела, когда он сделал шаг к двери. — Отведи меня к нему, — коротко сказал он. — Пусть посмотрит, кого он сделал своим заложником. Сокджин едва заметно поклонился, и молча повёл его по коридору.

***

Коридоры, ведущие к Залу Зеркал, были вычищены до блеска. Чимин шагал в молчании, почти не замечая архитектуры. Всё, что окружало его, было холодным и чужим — стены из белого камня, пол, на котором отражался свет утреннего солнца, и лица стражей, не выражавшие ничего. Ханбок тянул плечи вниз, будто был сшит не из шёлка, а из цепей. С каждым шагом внутри него нарастала дрожь, но он не позволил ей проявиться. Тело держалось прямо, взгляд — острым. Таким образом юный принц хотел показать, что он был не пленником, а сыном своей родины. Сокджин шёл на шаг позади, не произнося ни слова. Он будто чувствовал, что в тишине Чимина что-то формируется — что-то, чему не нужно мешать. И вот — последние двери. Два солдата с длинными копьями шагнули в стороны. Массивные створки начали раскрываться, с едва слышным скрипом, будто сами не желали, чтобы этот момент случился. В глаза ударил свет. Зал был огромен, стены — зеркальные, и свет от высоких окон отражался в каждой из них, как будто комната была наполнена прозрачным огнём. На дальнем конце — он. Фигура в тёмном, стоящая чуть выше остальных, но не на троне. Он не сидел. Он ждал. Чон Чонгук. Он был спокоен, как тень. Как тишина после выстрела. Как человек, который привык к власти, как к воздуху. И в ту же секунду Чимин понял одно: он не готов. Не к этому лицу — молодому, холодному, слишком живому. Не к этим глазам — чёрным, будто в них спрятано всё, что было сожжено. Но он не остановился. Он шагнул вперёд — в этот свет, в эту игру зеркал, в этот зал, где впервые враг увидел врага. Лишь остановился ровно в трёх шагах от ступеней. Не выше, не ниже — на грани. Он ожидал увидеть старца, жестокого в лице, с застывшим презрением на губах. Или воина с рубцами на теле, с глазами, исполосованные войной. Но перед ним стоял молодой человек. Не мальчик — нет. Кто-то, в ком сила была не мускулами, а осанкой, молчанием и уверенностью, что мир гнётся под его шагами. Чимин сжал зубы. Пальцы под рукавами дрожали от злости. И всё же взгляд его не мог оторваться. Фигура в голубом ханбоке — тонкая, почти хрупкая, но не слабая. Он стоял, как дерево в бурю: пусть гнётся — но не ломается. И глаза. Глаза человека, который потерял слишком много, чтобы бояться. Чонгук наблюдал молча. Он ничего не чувствовал — или, скорее, не позволял себе чувствовать. Но внутри была осторожная тень интереса. Было видно, он не сломлен даже в этой одежде. И даже на этой земле. Именно эта черта заинтересовала нашего короля, Чон Чонгука. Он сделал один шаг вперёд. Тихо, без лишних жестов. И сказал — спокойно, негромко, но так, что в зале стих даже ветер: — Принц Пак. Добро пожаловать. — Добро пожаловать? — Холод в его голосе был тонким, как нож. — Странное слово для человека, приведённого в цепях. Чонгук чуть склонил голову, будто соглашаясь. — Вы правы. И всё же — Вы здесь. Целый. В здравии. Это, в наше время, почти что привилегия. — Для пленных? — горько усмехнулся беловолосый. — Вы щадите только тех, кто Вам нужен. — Я щажу тех, кто может быть полезен, — спокойно ответил Чонгук. — Или же тех, кто интересен. Он посмотрел на Чимина в упор, и тот уловил — интерес там действительно был. Не хищный, не жадный, а настороженный, внимательный. Как у человека, который разглядывает карту перед битвой. — Вы не первый принц, стоящий передо мной, — продолжил Чонгук. — Но Вы — первый, кто не дрожит. — А Вы не первый враг, на кого я смотрю, — парировал Чимин. — Но, пожалуй, самый молодой. Неужели жизнь вашего отца стоила так мало, чтобы Вы начали войну так рано? Глаза Чонгука слегка сузились, но он не пошёл в ответную атаку. Он усмехнулся едва ли холодно. — Мой отец умер, когда я ещё учился держать меч. Он оставил мне корону и кровавую границу. Я просто сделал её своей. — Захватчик, — тихо сказал Чимин. — Выживший, — ответил Чонгук. — А теперь и Вы — один из таких. Он сделал шаг вбок, будто обходя фигуру противника на поле го. — Здесь у Вас будут покои. Еда. Одежда. Люди, готовые служить. Вы не раб и не узник. Вы наблюдаемый. И, возможно, — он задержал взгляд на Чимине, — союзник. Но это уже со временем. — Я никогда не стану тем, кем Вы хотите меня видеть. — Не спешите с "никогда". В этом дворце оно часто ломается на "возможно". Юный принц не ответил. Он чувствовал, как сердце сжимается. Не от страха. От ярости — ледяной, изнутри. Он хотел ударить. Хотел плюнуть. Но вместо этого произнёс: — Если разговор окончен, я бы хотел вернуться к своим "покоям". Чонгук не возразил. Он кивнул слуге, что стоял в тени, и тот беззвучно шагнул вперёд. — Пока Вы здесь — Вы мой гость, принц Пак. Но мы оба знаем, что гостеприимство — это только тонкая вуаль. Под ней — выбор. Или Вы играете, или Вы становитесь фигурой. Чимин обернулся на полшага, не глядя в глаза: — Я уже выбрал. И если я фигура — то та, что перевернёт доску, — сказав это, он ушел. А Чонгук остался стоять, всё ещё спокойно, но с лёгкой тенью задумчивости в глазах. Как будто впервые за долгое время перед ним оказался не только враг, но и загадка.