Keep Yourself Alive

Fleetwood Mac — The Chain

***

Тур был как наваждение. Три страны за семь дней. Автобусы, отели, сцены. Свет сменялся шумом, шум — дымом, дым — затемнением в коридорах памяти. Роджер считал часы с начала, а не до конца. Он не любил аплодисменты. Они были как волна, после которой приходила пустота. Всё казалось черновиком чего-то большего, но большее не наступало. Джон держался устойчиво. Он спал меньше всех, ел чаще всех и молчал больше всех. Его пальцы оставались точными, когда голос Фредди срывался, а нервы Брайана трещали под давлением. Франция, Германия, Бельгия. Где-то посреди Амстердама Роджер впервые подумал: я устал настолько, что уже не злюсь. Они жили в поездах, теряли себя в городах, где никто не говорил по-английски, и просыпались с одинаковым чувством — будто и не спали. И всё это время между ними с Джоном висела та самая нить. Не серебряная. Не золотая. А медная, натянутая, проводящая ток. Первые трещины появились на юге Италии. Отмена шоу. Аппаратура потеряна в пути. Менеджер сорвался, Брайан кричал, Роджер ударил кулаком в стену. Фредди исчез на сутки, оставив только записку на барной стойке: «Я не нянька, я артист». — Мы не семья, — бросил Роджер, — мы четыре планеты на грани столкновения. — А ты что хотел? — ответил Джон. — Чтобы тебя любили? Роджер не ответил. Потому что в этом был корень. Да, он хотел. Но не просил. Конфликт случился в Мюнхене. Фредди не выдержал. Он слишком устал от напряжения, от напряжённой атмосферы, от того, что Роджер не мог держать себя в руках. После одной из репетиций он сорвался: — Может, тебе всё-таки стоит лечиться? Ты опасен. Не для нас. Для себя! Тишина повисла. Брайан отодвинулся. Джон замер. Роджер медленно подошёл. Слов не было. Только удар. Один. Резкий. Прямо в скулу Фредди. — Ты не имеешь права... — выдохнул он. Завязалась потасовка. Брайан вмешался, что-то кричал. Фредди швырнул микрофон. Джон... Джон встал между ними. Его ладонь легла на грудь Роджеру. Глаза спокойные. Слов нет. Но этого хватило. — Мы разрушаем себя, — сказал он. — Или останавливаемся. Вечером они сидели в отеле. В одной комнате. Молча. И именно Джон первым налил четыре рюмки. За примирение. За тишину. За музыку. За то, что всё ещё вместе. Травма пришла не с кулаками, а с воспоминанием. Они ехали в Прагу. Грузовик сбился с маршрута, усталость копилась, у Роджера дрожали руки. Он сидел в одиночестве, вспоминая отца. Ремень. Холод. Тишину в ответ на крик.       Когда Фредди снова заговорил с ним резко — не специально, просто по старой привычке — Роджер сжался. Внутри. Оттолкнулся. Исчез. Джон нашёл его в тёмном закоулке клуба. Роджер сидел на полу, сжав голову руками. — Никто не кричал, — сказал Джон. — Ты не понимаешь, — выдохнул Роджер. — Когда кто-то повышает голос, я будто снова там. В детстве. Внизу лестницы. В ожидании, когда дверь откроется. Джон сел рядом. Не обнял. Не тронул. Просто был. — Теперь ты не там, — сказал он. — Теперь ты здесь. Со мной. И это стало точкой возвращения. К концу тура они стали другими. Не друзьями. Не братьями. Но — настоящими. С криками, с шрамами, с пониманием. Роджер стал медленнее говорить. Джон — чаще смеяться. Фредди снова пел с душой. Брайан начал слушать. Они пережили бурю. Теперь оставалось понять, зачем выжили.