Keep Yourself Alive

***

Лондон, октябрь 1976 года.       Вокруг всё менялось. Музыка звучала иначе, улицы пахли прохладой и сигаретным дымом, как будто город наконец признал их — Queen — не просто музыкантами, а голосом эпохи. Над городом зависали первые афиши нового тура: A Day at the Races Tour. За спиной был успех "Bohemian Rhapsody", а теперь они сдерживали обещание: сделать ещё мощнее. В студии, среди заклеенных стен и кучи чашек с засохшим чаем, Роджер сидел, уставившись в никуда. Он только что отыграл партию для "Drowse" — песни, которую сам написал. Было что-то странное в этом ощущении. Всё звучало правильно, но внутри всё ещё гудело. Усталость? Тоска? Или что-то, что он не хотел называть вслух? — Твоя партия… она очень личная, — негромко сказал Джон, входя в студию. — Это слышно. Роджер не ответил сразу. Он лишь покачал головой, бросив взгляд на усилитель, будто хотел что-то в нём починить, хотя всё работало идеально. — Просто музыка, — буркнул он. — Не больше. Джон подошёл ближе, встал рядом, не касаясь, но и не отходя. Это было новое. До этого он чаще молчал в углу, предпочитал вмешиваться только в критические моменты. Но за последние месяцы их молчания становились куда более многосмысленными, чем любые разговоры. — Ты сам в это не веришь, — мягко сказал он. — Особенно когда вот так сидишь после записи. Как будто выложил сердце, а теперь ждёшь, кто его раздавит. Роджер усмехнулся. — Ты, чёрт возьми, поэт. — Нет. Просто слушаю.

***

Концерт в Hammersmith Odeon 26 декабря был взрывом. Свет, дым, тысячи лиц, кричащих "Somebody to Love" в унисон. Фредди выкладывался на сцене, как всегда, но в этот вечер было заметно, что он иногда бросал взгляды в сторону Роджера и Джона. Может, чувствовал, что что-то в их дуэте изменилось. Сыгранность — или больше? За кулисами Роджер присел прямо на пол, облокотившись спиной о стену. Пот, адреналин, сигарета. К нему подошёл Джон, бросив полотенце на плечо. — Я видел, как ты играл "Tie Your Mother Down". Ты был... бешеный, — заметил он с ухмылкой. — Спасибо. Я в этом хорош, когда злюсь. — Или когда хочешь скрыть, что тебе страшно. Роджер резко поднял на него глаза. Тишина растянулась. Потом он откинул голову назад и выдохнул. — А тебе не страшно? — Постоянно. Особенно когда ты уходишь в себя и я не знаю, как тебя оттуда достать.

***

Тур по Британии подходил к концу. Группа держалась — хоть и на тонкой нитке. Иногда казалось, что Брайан слишком часто уходит в себя, Фредди требует невозможного, а Роджер не выдержит следующего шоу. Но они всё равно выходили на сцену. Снова и снова. Однажды ночью в гостинице, где-то в Манчестере, после выступления, Роджер не пришёл в бар с остальными. Джон нашёл его на крыше. — Знаешь, — сказал Роджер, глядя на город, — я всегда думал, что слава исправит всё. Залатает. Но она только подчёркивает, где дыры. — Дыры в тебе? — И в нас. В группе. Я вижу, как Фредди иногда смотрит, будто мы чужие. Брайан слишком умен, чтобы не замечать, как всё трещит. А ты... ты всё ещё тут. — Я останусь, — тихо сказал Джон. — Пока ты не выгонишь. Роджер повернулся. И, впервые за долгое время, не отстранился, когда Джон коснулся его руки. — Я боюсь, — прошептал он. — Не сцены. Себя. И тебя. Потому что если ты уйдёшь — я сломаюсь. — Я не уйду. На следующий день они вместе сидели в студии, слушая черновик новой песни. Фредди заиграл что-то на рояле — то ли импровизация, то ли заготовка. Это была заготовка для того, что позже станет "We Are the Champions". Но в тот момент Роджер смотрел не на клавиши. Он смотрел на Джона. Того самого, кто не ушёл. И в этом взгляде было всё: благодарность, страх, желание. Всё то, что ни одна песня ещё не могла выразить. Но однажды — обязательно выразит.