Keep Yourself Alive

It's a Hard Life — Queen

***

Лето 1983 года. Жара в Лондоне стояла удушающая. Роджер стоял на балконе своей квартиры, футболка прилипла к спине, и всё, чего он хотел, — это тишины. Он закурил. Дым растекался по воздуху, лениво и без смысла, как последние дни после тура. В голове крутилась мелодия, но вместо того, чтобы сесть за барабаны, он просто смотрел в пустоту. Джон не звонил уже три дня. Их общение стало реже. С тех пор как Джон вернулся домой, к жене, к детям, всё словно расплылось в тумане. Но Роджер не был готов назвать это концом. Он знал: Джон всё ещё его чувствует. Просто жизнь другая. Запутанная. Строенная не по его правилам. У каждого был свой фасад. У Джона — семья. У Роджера — одиночество и оглушающая, тёплая, липкая летняя тишина. Он вспомнил, как Джон прижимался к нему в гримёрке после последнего концерта в Мюнхене. Близость была тихой, как прикосновение воды в ванной, не страсть — нет, — но что-то более тяжелое. Как будто оба понимали: всё это может исчезнуть. И оба молчали. Queen официально отдыхали, но каждый занимался чем-то своим. Фредди отправился в Берлин — вдохновляться и исчезать по клубам, а Брайан застрял в студии, пишет бесконечные черновики, обложившись гитарными педалями и чашками кофе. Только Роджер чувствовал, что задыхается. Он написал песню. Назвал её "Man on Fire", и в ней не было ни Джона, ни группы. Только он сам — кричащий, злой, уставший. Он работал над своим сольным проектом, потому что иначе просто сдох бы от чувства, что больше ничего не имеет значения.

***

Фредди вернулся в Лондон неожиданно. Его появление напоминало бурю в бокале шампанского. Он обнял Роджера, принёс бутылку вина, разложил фотографии, которые сделал в Берлине, и как ни в чём не бывало спросил: — Ты давно не трахался, дорогуша? Роджер хмыкнул: — А тебе какое дело? — Ну, знаешь, по глазам видно. Ты такой... пустой. Как грим без сцены. Роджер только пожал плечами. Он не говорил о Джоне, и Фредди не спрашивал. Они могли молчать, но понимали друг друга. У каждого была своя боль. — Я написал песню, — наконец сказал Роджер. — Про то, как горит человек. Изнутри. Как мы сгораем. Потихоньку. Фредди кивнул. — Тогда спой мне её. Прямо сейчас. Мне нужно что-то настоящее. Роджер спел. Без гитары, без музыки. Только голос. Фредди слушал с закрытыми глазами. — Знаешь, ты всё ещё жив, Родж. Я это чувствую. И он тоже. — — Кто? — Ну ты знаешь. Джон объявился вечером. Просто появился, без предупреждения, постучал в дверь, стоял в прихожей, пока Роджер не моргнул от удивления. Он выглядел... усталым. Домашним. Его джинсы были мяты, волосы растрёпаны, взгляд — тот самый, честный, прозрачный. Глаза, в которых Роджер тонул каждую ночь. — Я думал, мы можем поговорить. — Про что? — Про нас. Роджер медленно кивнул и отступил вглубь квартиры. Джон вошёл. Они сели на пол, как когда-то, на кухне. Между ними стояла бутылка вина, тишина и двадцать незаконченных разговоров. — Я скучал, — сказал Джон. — Тогда почему ты исчез? — Потому что не знаю, как жить в двух мирах. Роджер сжал бокал крепче, чем нужно. — А может, и не надо? Может, просто быть в одном — с тем, кого хочешь? И тогда Джон наклонился вперёд, положил руку на его колено. — Я всегда хочу тебя. Это не меняется. Роджер не стал отвечать. Он просто наклонился вперёд. В ту ночь они не говорили. Не оправдывались. Только были — в объятиях, в дыхании, в том самом огне, о котором пела его новая песня. Где-то за стеной играл старый кассетник. "It's a Hard Life" звучала так, будто писалась для них. А за окнами шёл тёплый дождь. И впервые за долгое время Роджер не чувствовал одиночества.