Keep Yourself Alive

Если бы эта глава была песней — она звучала бы как «Diet Mountain Dew» — Lana Del Rey.

***

Лондон, лето 1982 года. Тепло, даже душно. В окна гостиничного номера сочится свет городских фонарей — мягкий, с золотистым оттенком, будто бы кто-то нарочно отфильтровал весь шум улиц и оставил только атмосферу. Тур в самом разгаре: позади концерты в Берлине и Париже, впереди — Испания, а в промежутке… одиночество и пересекающиеся взгляды. Комната не пахла дорогим парфюмом, не была украшена цветами, не звучала ничья пластинка. Здесь не было ничего из того, что можно было бы назвать романтикой. Но между ними — Роджером и Джоном — висела наэлектризованная тишина, густая, будто гроза зависла в воздухе. Роджер сидел на краю кровати, в мятой футболке, что пахла потом и сценой, уставившись в пол. Он курил молча, с резкими, нетерпеливыми затяжками, будто пытался выкурить из себя всё, что застряло внутри: раздражение, тоску, желание. Пепел падал мимо пепельницы. — Ты опять молчишь, — сказал Джон. Он стоял у окна, держа в руках стакан с остатками виски. — Это уже вошло в привычку? — А ты опять пытаешься говорить, когда сам не знаешь, что хочешь сказать. Джон усмехнулся. Нервно. Привычно. Он подошёл ближе, поставил стакан на тумбочку и замер, глядя на него сверху вниз. — Чего ты от меня ждёшь, Роджер? — Не знаю, — тихо ответил он. — Но точно не этого твоего «мы просто друзья». Я помню, как ты стонал подо мной в Вене. Я помню, как ты держал мою руку после концерта в Мюнхене. Не надо делать вид, что этого не было. Джон сел рядом, почти касаясь его бедра. Пауза. Ровно на одно глубокое дыхание. — У меня есть семья, — сказал он. — Я не могу... — Заткнись, — перебил Роджер. Голос не дрожал, но был полон ярости, затянутой в вату. — Ты всегда это говоришь. Но всё равно приходишь. Всё равно остаёшься. Ты хочешь быть с ней — будь. Но не ври мне. Не себе. Хочешь быть со мной — будь со мной. Или встань и уходи к чёрту. Джон не ушёл.

***

Позже. Гораздо позже. Тени от фонарей сползли на стены. Лёгкий ветер качал занавески, принося с собой запах ночного города — асфальт, бензин, липы. Они молчали, целуясь. Не нежно. Не сдержанно. Жадно. Пальцы Роджера впивались в воротник рубашки Джона, срывая пуговицы. Тот не сопротивлялся — только тяжело дышал, кусал его губы в ответ, водил ладонями по спине, как будто пытался запомнить изгибы. — Ложись, — приказал Роджер хрипло. Джон подчинился. Он был раздет до пояса, грудь вздымалась от учащённого дыхания. Его глаза — карие, тёмные — смотрели вверх, не моргая, в ожидании. Ни страха, ни сомнения. Роджер навис над ним, провёл пальцами по ключицам, по горлу, задержался на губах. — Ты хочешь этого? — Я давно уже не хочу ничего другого. Тела сплетаются, пот льётся по позвоночникам, губы оставляют следы на шее, на плечах. Они двигаются в ритме, знакомом только им двоим — как барабаны на разогреве, как бас в кульминации песни. Нет слов. Только звуки — стоны, шепот, глухие удары матраса о стену, дыхание, сбившееся и сдавленное. Роджер не сдерживается. Он груб, но не жесток. Джон не сдерживает стонов, выгибается под ним, впиваясь ногтями в плечи. Тела сталкиваются, снова и снова, пока мир снаружи исчезает. Только этот номер, этот момент, эти тела. — Громче, — шепчет Роджер. — Я хочу слышать, как ты кончаешь для меня. И Джон исполняет. Словно песню, которую давно знал наизусть. Спустя час. Или два. Они лежат, распластанные, почти без слов. На покрывале пятна пота и спермы, но ни один из них не спешит встать. Роджер закуривает, протягивает сигарету Джону. Тот берёт, тянет затяжку. Воздух наполняется табаком и чем-то… сладким, насыщенным. Как послевкусие вина. — Это снова повторится, — говорит Джон тихо. Не вопрос, не утверждение. Констатация. Роджер поворачивает голову, смотрит на него. — Надеюсь. Я ещё не закончил с тобой, Дикон.