Keep Yourself Alive

***

1978 год. Лос-Анджелес. День выдался жарким и шумным, даже по калифорнийским меркам. Волны звука плескались по коридорам отеля, в котором остановились Queen. Кто-то хлопал дверью, кто-то громко смеялся, и только в номере Роджера стояла тишина. Он сидел у окна, босиком, с чашкой крепкого чая, который больше напоминал настойку на злости, чем благородный английский напиток. На коленях — старый альбом с фотографиями. Один снимок был особенно мятый, зачитанный, с белыми заломами по краям. Он хранил его с тех времён, когда ещё играл в Smile — фотография, где он совсем мальчишка, с растрёпанными волосами и наивной улыбкой, которую позже вытеснит маска сценической самоуверенности. Джон вошёл без стука. Он давно уже не спрашивал разрешения — между ними осталась та непроницаемая нить, которая позволяла вторгаться в личное пространство, не нарушая границ. — Ты опять его смотришь? — с лёгкой усмешкой спросил Джон, подойдя ближе. — М-да. Какой я был... чёрт, я даже ресницы накрашивал, — пробормотал Роджер и отставил чашку. — Интересно, ты бы тогда в меня влюбился? Джон присел рядом, взглянул на снимок. — Я уже тогда смотрел на тебя. Только не осознавал, зачем. Между ними повисло молчание. Снаружи слышалась рок-музыка — по радио крутили "Killer Queen". Песня прорезала воздух словно воспоминание. Роджер усмехнулся: — Вот, с этого всё и понеслось. Мы же тогда взорвались, правда? — Да. И ты тоже. В хорошем смысле. Он положил руку на колено Роджера. Нежно, как будто хотел вернуть тому что-то, что тот давно потерял — веру, тишину, принятие. — Думаешь, нам стоит притормозить? — спросил Роджер. — Ну, с этим. С нами. — Думаю, мы давно уже не в состоянии. Их поцелуй был не вспышкой — скорее, отсветом тлеющего костра. Медленным, выстраданным, будто каждый миллиметр приближения был выверен временем. Они любили друг друга в промежутках между турне. В тех часах, что не заполнялись интервью, студиями, долгими перелётами. Они искали друг друга не потому, что могли, а потому что иначе теряли самих себя.

***

Концерт в Сан-Диего сорвался. Аппаратура подвела, сцена в жаре вела себя как лезвие, а Фредди был не в духе. Он сорвался на всех — особенно на Роджера. — Может, если бы ты меньше трахал и больше репетировал, мы бы не выглядели, как цирк, — бросил он, хлопнув микрофоном по стойке. Роджер вскочил. — Ах ты, сукин сын… Удар был быстрым, не сдержанным. Мгновение — и уже Брайан с Джоном разнимали их. — Хватит! — закричал Брайан. — Мы не подростки! Фредди ушёл, хлопнув дверью. Осталась напряжённая тишина. Джон стоял рядом с Роджером, обняв его за плечи, чувствуя, как тот дрожит — не от страха, от ярости. — Он не прав. Ты лучший барабанщик в этой грёбаной стране. Роджер хрипло усмехнулся: — Не льсти мне. — Это не лесть. Это любовь. Позже, ночью, они лежали в номере. Город жил своей жизнью — огнями, шумом машин, криками в баре под окнами. — Ты ведь не уйдёшь? — спросил Джон, прислоняясь к спине Роджера. — Даже если захочу, ты не отпустишь. — Правильно. И не пытайся. Они заснули под старую запись — «Drowse». Голос Роджера из колонок звучал немного тише, чем дыхание человека, которого он пытался забыть, но так и не смог. Свет едва пробивался сквозь занавески гостиничного номера, окрашивая комнату в приглушённо-жёлтый оттенок. Роджер приоткрыл глаза, чувствуя на своей груди тяжесть чьей-то руки. Понадобилось несколько секунд, чтобы всё осознать. Джон лежал рядом, прижавшись к нему всем телом, лицо спрятано в изгибе его шеи. Дыхание было ровным, спокойным. Впервые за долгое время Роджер ощущал такое странное спокойствие. Он не хотел двигаться. Не хотел нарушать этот редкий момент тишины и покоя. Они всегда были окружены шумом — от репетиций до громких залов, от споров в студии до постоянных разговоров о будущем группы. Но здесь было тихо. Тишина как спасение. Позже, ближе к полудню, они встали. Без слов. Обычные движения — ванная, кофе, поиск одежды. Будничные и почти беззвучные, но от этого не менее значимые. Всё, что они делали вместе в те минуты, казалось наэлектризованным — взгляд, прикосновение, обмен чашкой чая. Ритуал после ночи, которая ещё долго будет жить в их телах. Когда Роджер вышел в коридор, встретился с Фредди. — Ну наконец-то, принцесса проснулась, — протянул тот, прикуривая сигарету. Роджер усмехнулся, махнул рукой и пошёл дальше. Он чувствовал, как Джон идёт позади, и это придавало странную уверенность. На репетиции в тот день атмосфера была напряжённой. Брайан сидел в углу и что-то неразборчиво наигрывал на гитаре, в то время как Фредди ругался на кого-то из техников за неправильно выставленный микрофон. — Сколько можно повторять, я хочу, чтобы он стоял вот так! — вскричал он, раздражённо ткнув пальцем в стойку. Джон сел у своего усилителя и начал перебирать струны. Он не смотрел на Роджера, но их соединяло нечто новое. Что-то неотъемлемое. Тепло от того утра всё ещё оставалось в нём. Вечером, когда все разошлись, Джон вернулся к себе в номер. Его ждала записка от Вероники, сложенная вчетверо, оставленная на прикроватной тумбе. В письме — обычные вещи: новости от детей, как проходят дни, нежные слова, фотография младшего сына, где он улыбается во весь рот. Совесть резанула неожиданно остро. Он сел на кровать, сжав письмо в руке. Он не мог перестать думать о Роджере, о том, как легко и естественно всё произошло. Но также — и о своей семье, к которой он обязан возвращаться. Он снова спустился вниз. В холле никого. Только Роджер стоял у окна, прислонившись плечом к стене, задумчиво куря. Джон подошёл и остановился рядом. — Всё нормально? — спросил Роджер тихо. — Наверное, — ответил Джон, опуская взгляд. — Просто сложно. — Я знаю. Они стояли рядом, ничего не говоря, глядя в ночную улицу, пока не наступила та тишина, в которой всё было понятно и без слов.

***

В начале ноября 1981 года Лондон словно впал в забытье — улицы, мокрые от дождя, отражали тусклый свет витрин, а в клубах всё громче звучали гитарные риффы и новые синтезаторы. Queen только что вернулись из американского турне, и каждый по-своему переживал последствия долгих месяцев на колесах. Пока Роджер и Джон старались избегать любых разговоров, что выходили за пределы рабочей рутины, в доме у Фредди царил иной ритм. Фредди, одетый в полупрозрачную рубашку с вышивкой павлинов, неспешно наливал в бокалы шампанское. Вокруг него — несколько друзей, его новый любовник Джим, и, как всегда, Мэри Остин, сдержанная, но не менее значимая часть его мира. — За пафос и настоящую любовь, — произнёс он, чокаясь. В глубине души он чувствовал перемены. Он знал, что Джон отдаляется, что Брайан слишком часто в раздумьях, и что Роджера всё труднее считывать. И всё же они были его семьёй. Он любил их так, как мог: странно, непредсказуемо, иногда болезненно. Брайан в то же время проводил вечера за телескопом. Дом на окраине города, вдали от шума, давал ему редкое ощущение покоя. Иногда он записывал заметки в блокнот: идеи новых песен, формулы по астрофизике, строки писем, которые никогда не решался отправить. Он звонил родителям, обсуждал с женой детали воспитания детей, но мысленно всё ещё был с группой, с Роджером, Джоном и Фредди. Он чувствовал, как между ними растягивается невидимая нить, и опасался момента, когда она может оборваться.

***

Рейнхольд Мак, немецкий продюсер, сидел в студии в Мюнхене, перебирая отснятые записи. Он уже знал: группа изменилась. И пусть музыка по-прежнему горела в их крови, внутренние трещины становились всё заметнее. Мак подметил: Джон чаще приходил раньше всех, сосредоточенный, с новой тетрадью набросков. Он начал писать в одиночку. Его песни становились мягче, интимнее, отстранённее. — Джон не говорит, но он тоскует, — как-то заметил Мак Роджеру. — А ты? Тот лишь пожал плечами, пряча под повязкой синяк от случайного падения на лестнице. Или не совсем случайного. Никто не говорил прямо, но ссоры уже случались. Пока в Лондоне и Мюнхене текли разные жизни, судьбы и ритмы, их связывало одно — следующая запись. Новый альбом. Новый шанс вернуться друг к другу, на сцену и в музыку. В последний день ноября Роджер оказался у порога Джона. Без предупреждения. С двумя кружками кофе в руках. — Мне плевать, если ты женат. Плевать, что всё это запутанно. Хочу знать, нужен ли я тебе ещё? Джон посмотрел на него долго. Затем молча отступил в сторону, впуская в дом. И всё снова начиналось.