Keep Yourself Alive

Talking Heads — This Must Be the Place (Naive Melody)

***

Декабрь 1984 года, Рождество. Зима пришла не со снегом, а с сухим ветром. Он поднимал с земли хрусткие листья, будто кто-то разбросал пепел в ожидании нового года. Роджер остановился в доме за пределами Цюриха — раньше он снимал его летом, но в этот раз специально вернулся туда зимой. Хотел почувствовать тишину. Хотел спрятаться от шума успеха, от чужих взглядов, от Джона. От себя. Дом был двухэтажный, с деревянной лестницей, массивными окнами, занавешенными плотными шторами. Отопление работало плохо — он носил два свитера и тёплые носки, шуршащие по полу. Даже барабанить приходилось в перчатках с обрезанными пальцами. Утро было безвкусным. Проснулся в девятом часу — сам, без будильника, без звонков. Первое, что услышал — треск веток за окном. Ветер бил по стеклу. Мир казался смятым, как простыни на кровати. Он провёл рукой по лицу: кожа сухая, под глазами тени. Усталость не уходила даже во сне. Он надел старую футболку «The Who», шерстяной свитер поверх, и спустился вниз. На кухне пахло затхлостью и чаем. Налил себе воды, вылил. Заварил Эрл Грей, добавил лимон, вылил. Всё казалось неправильным. Всё раздражало. Даже собственные движения. На столе лежала куча открыток, которые он должен был подписать. Фанатам, лейблу, матери, детям. Но он даже не начинал. Рядом с ними — пепельница, переполненная окурками. Один из них всё ещё тлел. Он закурил следующий, сгорбившись, уткнувшись лбом в кулак.

***

Он ничего не делал. Весь день прошёл в каком-то полусне. Он начинал слушать демки — и выключал. Садился за барабаны — и тут же вставал. Включал радио — и тут же глушил. Каждое действие прерывалось собственным раздражением, собственной ненавистью к собственной нерешительности. Смотрел в окно. Снежинки падали редко, будто кто-то поскупился на зиму. Ветер шевелил голые деревья. На улице — ни души. Ни детей, ни саней, ни гуляющих. Это был конец года, когда даже птицы не поют. Он не звонил никому. На автоответчике — пара сообщений от Джона. Короткие, будничные. «Просто хотел узнать, как ты». Роджер их слушал — и не отвечал. Даже не знал, чего хотел. Услышать голос? Нет. Услышать себя? Он избегал себя.

***

Вечером включил старую катушку — запись ещё с весны, незавершённый трек. Бас гудел в груди, будто это Джон играл в соседней комнате. Роджер сел на пол, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Музыка была не идеальной, не готовой — но в ней было настоящее. В ней был он. На полу рядом — чашка с недопитым кофе, застывшая сигарета, засохший кусок хлеба. Письмо. Он нашёл его случайно — упавшее между книгами в тумбочке. Свет был тусклый, пыль в воздухе ловила тёплые отблески лампы. Конверт — без марки. Адрес написан рукой, которую он почти забыл. Это был голос прошлого. И он дотронется до него только завтра.

***

Письмо. Он не открывал письмо сразу. Конверт лежал на кухонном столе. Он переложил его в гостиную. Потом — на подоконник. Несколько раз проходил мимо, будто не замечая. Внутри подрагивало что-то неуловимое, как перед звонком старому другу, которого не видел десять лет. И всё-таки, поздним утром, налив себе очередной кофе (горький, почти чёрный), Роджер уселся на деревянный стул, согнул спину и вскрыл конверт. Почерк был аккуратный, старомодный. Бумага слегка пожелтела. Слова — без излишков, но не сухие. Кто-то писал это с теплом. С осторожностью. «Мистеру Тейлору. Я сомневалась, стоит ли писать. Надеюсь, Вы меня простите за вторжение. Это письмо, возможно, покажется странным. Но я хотела сказать — спасибо. За музыку. За то, что вы рядом с моим сыном в этом странном мире. Он не говорит о вас. Но я читаю между строк. Иногда сердце матери просто знает. И если я права — пусть вы оба будете осторожны. Пусть вы оба будете добры друг к другу. Берегите себя. С уважением, Лилиан Дикон.» ... Он перечитал трижды. Медленно. Потом ещё раз, закрыв глаза. Мир будто потемнел. Как будто стекло в окне стало толще, или стены — ближе. Он чувствовал, как внутри него разгорается странная смесь — нежность, вина, страх. Она знала. Или догадывалась. И всё же — писала с теплом. Это выбило из равновесия. Он не заметил, как выронил письмо, как опёрся локтями о стол, как прикрыл лицо руками. Не заплакал — нет. Просто тяжело дышал, сдавленно, коротко, будто не хватало воздуха. Прошло, может быть, двадцать минут, прежде чем он поднялся. Роджер прошёлся по дому. Заглянул в ванную, просто чтобы посмотреть на себя. В зеркале — уставший мужчина в трико и свитере, с растрёпанными волосами. Глаза — усталые, чуть покрасневшие. Как у того, кто много не говорит. Кто слишком много думает. Он вышел на балкон. Ветер резал щёки. В кармане — сигареты. Он закурил и стоял молча, глядя на вершины деревьев. И вдруг — резко, почти бездумно — пошёл обратно в дом и набрал номер. Номер Джона. Сигнал. Второй. Третий. Ответ. Голос — мягкий, чуть удивлённый. — Алло? Роджер не знал, что сказать. Дышал. — Родж? Это ты? Он прижал трубку крепче. Он хотел сказать, что прочитал письмо. Хотел сказать, что скучает. Что боится. Что сходит с ума. Что не знает, как жить с этим. Но вместо этого выдохнул: — Ты в Лондоне? — Да. Уже неделю. Вероника с детьми у родителей. Молчание. С обеих сторон. Но не глухое — скорее, дышащее. — А ты где? — Здесь… — Роджер обвёл взглядом комнату. — Просто здесь. — Всё в порядке? Он на секунду прикрыл глаза. — Не знаю. Ответ — честный. Этого было достаточно. В голосе Джона стало больше тепла, как будто тот понял. И не стал лезть дальше. — Позвони, если захочешь. Просто… если захочешь. Роджер кивнул, даже зная, что Джон не видит этого. — Спасибо. Он положил трубку. Постоял так, прижав аппарат к груди. Потом сел на подоконник и закурил снова. Окно дрожало от ветра. Комната — от тишины. Где-то внутри — что-то разрасталось. Пока ещё тихо. Пока ещё не больно. Но буря была рядом.

***

Затишье. На следующий день ничего не изменилось. Он проснулся в полдень, с ощущением, что не спал вовсе. Лёг поздно, ворочался, вставал, пил воду, смотрел на потолок. Во сне были какие-то лица — будто в старом телевизоре, с помехами, едва различимые. Один из голосов был голосом Джона. А один — матери Джона. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он снова взял письмо в руки. Бумага слегка помялась. Он положил её в ящик, аккуратно, будто это было что-то хрупкое. Закрыл.

***

День тянулся вязко. Погода испортилась. Шел мелкий, почти невидимый дождь. Он попытался что-то сочинить — сел за барабаны, потом за синтезатор. Ни одна мелодия не звучала правильно. Всё казалось чужим, чуждым, ненужным. Роджер ходил из комнаты в комнату. Смотрел в окно. Солнце медленно опускалось за горизонт. Оранжевое, но без тепла. Он снова позвонил Джону — но сбросил звонок, когда тот начал идти. Просто послушать голос в трубке — оказалось достаточно пугающим. Вместо этого он снова сел у окна. Поставил пластинку. Roxy Music — Avalon. Невнятная романтика, сквозь которую пробивалась тоска. Музыка играла где-то вдали. Он сидел, слегка раскачиваясь. В руках — чай. В груди — бесформенность. Роджер пытался вспомнить, что чувствовал в юности. Когда всё казалось проще. Когда поцелуй — был подвигом, а взгляд — революцией. Сейчас всё было тоньше, запутанней. И всё же — он не мог отпустить. Рядом с креслом лежала стопка фотографий — они были у него с тура. Один из снимков: backstage, конец концерта, Джон прислонился к стене, потный, с гитарой в руках. Смеётся. Кто-то что-то сказал, и он смотрит не в камеру, а в сторону — возможно, на него. На Роджера. Роджер провёл пальцем по фотобумаге. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Или понимаешь. Время медленно стекало сквозь пальцы. И всё же не отпускало. Ночью он снова не спал. Сидел на полу у кровати, прислонившись к стене, как ребёнок, укрывшись пледом. Телевизор не работал. Лампа горела тускло. Он перебирал аккорды в голове. Молчал. Потом встал. Написал несколько строчек на клочке бумаги. Не песня. Что-то вроде письма. Потом скомкав, выбросил. Знал лишь одно: в следующем году всё изменится. Он не знал, почему, но чувствовал это. Как на берегу, перед огромной волной, когда земля начинает дрожать. Роджер не боялся. Но и не был готов. Это было последнее спокойствие. И оно уже заканчивалось.