Keep Yourself Alive

Shake the Disease — Depeche Mode

***

"I’m not going down on my knees, begging you to adore me..." Середина 1984, успех The Works, тонкий страх и чувство, что воздух вокруг стал гуще. Опаснее. Комната была почти тёмной, кроме полоски дневного света, пробивавшейся сквозь приоткрытую штору. Роджер стоял у окна с чашкой, давно остывшей. Из динамиков на полу тихо доигрывала плёнка с их демо. Он слушал не звук, а тишину между ударами, потому что именно она напоминала о чём-то — давно забытой, тревожной, невозможной тишине, где не надо было ни улыбаться, ни отводить взгляд. Последние дни стали удушающе яркими. Газеты кричали: "Слишком близко. Подозрительно тепло. В отеле вместе?.." — и это уже не звучало как шутка, не как интрижка между строк. Это звучало как выстрел в спину, особенно когда менеджмент дал понять: будьте осторожны. Не в Лондоне, не в Нью-Йорке. И уж точно не в Лос-Анджелесе, где всё, как под увеличительным стеклом. Роджер перестал пить кофе. Просто держал чашку. Его лицо казалось спокойным, но это была маска. Всё в нём стучало, как метроном на пределе. — Что? — спросил он резко, не поворачиваясь. Он почувствовал, как Джон смотрит на него. — Я просто зашёл спросить, едем ли сегодня вместе, — ответил Джон. — Ты можешь не смотреть так, когда кто-то рядом, понял? — бросил Роджер. — …Что? — — Ты слышал. Джон замолчал. Сначала просто стоял, потом кивнул, отступая к двери. — Прости, — тихо. Он вышел, не хлопнув дверью. Она захлопнулась сама. Это была не первая вспышка Роджера за последние дни, но самая явная. Он был не просто на пределе. Он задыхался. Как будто всё то, что раньше они могли прятать — теперь как будто трещало по швам. Джон стал менее заметным, менее… живым. Его голос стал урывочным. Его шаг — осторожным. Когда на следующее утро в отеле один из обслуживающего персонала слишком надолго задержался взглядом, Роджер почувствовал, как внутри — опять. Опять. И когда вечером Джон вновь подошёл к нему — просто чтобы уточнить время выезда, просто чтобы быть рядом, Роджер сорвался. — Хватит! Хватит делать вид, что всё нормально! — Роджер... — Тебе что, нравится, когда нас обсуждают?! Когда нас называют парой?! — Никто этого не говорит. — Говорят, Джон. Даже если не вслух – смотрят, пишут. Это в воздухе. Это - кругом. Джон не отступил. Он стоял и слушал. Губы плотно сжаты. Челюсть напряжена. Он смотрел, как Роджер сбрасывает с кресла рубашку, нервно ищет сигареты. — Всё дело в тебе. Ты... Ты смотришь. Всегда смотришь. — Потому что ты для меня... — начал Джон, но Роджер махнул рукой. — Только попробуй это сказать. И тут — Джон сорвался. — А ты что хочешь?! Чтобы я делал вид, что тебя не существует?! — Да! — … — Да, если мы на людях — да! Они стояли, будто в клетке. Два человека, у каждого — по острию в горле. Потом Джон развернулся и ушёл. Роджер остался. Не плакал. Просто долго сидел, руки дрожали. Тогда и появился Фредди. Он вошёл как всегда тихо. Но остался. Сел напротив, налил себе вина, не спрашивая. — Ты снова убегаешь, Родж, — сказал он. — Я не убегаю. Я защищаюсь. — Это ты называешь защитой? Говорить ему, чтобы он делал вид, что тебя нет? Роджер молчал. Он не хотел сейчас этих слов. Не хотел слов вообще. — Я ведь помню, как ты смотрел на него, когда он только пришёл в группу. Ты думал, никто не видит. Но я видел. Ты не умеешь скрывать то, что для тебя — по-настоящему. — Зачем ты вмешиваешься? Фредди пожал плечами. — Потому что вы оба слишком упрямы, чтобы признать, что вам страшно. — Мне не страшно. — Конечно, нет. Это у тебя руки дрожат, потому что ты счастлив. Пауза. — Я сказал ему уйти. Я сказал ему... — — Но ты не этого хотел. — Я не знаю, чего я хочу, Фред. — Нет, знаешь. Позже, когда вечер поглотил город, Роджер стоял у двери дома Джона. Он не стучал. Просто стоял. Дверь открылась без слов. Джон смотрел на него долго. А потом отступил в сторону, впуская. В доме было тихо. Ни детей, ни Вероники. Возможно, они уехали к её родителям, возможно — кто-то всё предусмотрел. Кухня. Чай. Они сидели молча. Джон осторожно поставил чашку. — Я… сожалею, — сказал он. — Я не должен был кричать. — А я не должен был говорить тебе… всё то. — Но ты сказал. — Да. В комнате повисло молчание. — Всё это чертовски сложно, — добавил Роджер, не глядя. — Я знаю. После этих слов Джон встал. Подошёл осторожно, почти неслышно, и наклонился к нему. Джон поцеловал его. Без требования, без ответа. И они остались сидеть — в тишине, в свете лампы, в этом хрупком мгновении, где никто не требовал ничего, кроме тепла.

***

Он не спешил. Просто сидел и смотрел на Роджера, словно всё ещё ждал чего-то, чего не умел назвать. — Извини, — прошептал он. — За тот срыв. Я правда... это всё навалилось. Роджер кивнул, молча. Это молчание — впервые — не пугало. Кухня у Джона была холодной и аккуратной. Всё на своих местах, как в музее из старых фотографий. Ни детей, ни Вероники — они уехали на выходные к её сестре. Роджер знал, что Джон не пригласил бы его, будь кто-то дома. Это было исключение. А может — отчаяние. Они пили чай. Смотрели в одну точку. Чай остыл, как и напряжение. Джон сделал глоток и поставил чашку. — Ты всё ещё боишься? — спросил он, не глядя. — Я боюсь всегда, Джон. — Роджер улыбнулся краем губ. — Просто иногда я не успеваю это скрыть. Наступила тишина. Плотная, но не удушающая. Джон чуть повернул голову, посмотрел на Роджера. — Я думаю... — начал он. — Может, нам стоит... немного поостыть. Роджер дернулся. — В смысле? — Не остыть к друг другу, — поспешил уточнить Джон. — А... на людях. На сцене. Он вздохнул. — Эти взгляды, эта химия — она заметна. Мы должны немного отстраниться. Не потому что я хочу, а потому что... если мы не сделаем этого — нас разрушат. Роджер молчал. Его лицо было каменным. Но в глазах — тонкие блики боли. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я знаю. Просто... я не думал, что когда-нибудь услышу это от тебя. Они не обнимались. Не целовались. Словно признание поглотило всё, оставив за собой пустоту. Джон смотрел на руки. Потом тихо добавил: — Я не хочу тебя терять. — Тогда не теряй, — сказал Роджер. Он встал и коснулся плеча Джона. — Держи меня хотя бы за закрытыми дверями. Этого хватит.

***

Позже, после концерта — шум, аплодисменты, закулисье. Роджер остался один в гримёрке. Джон ушёл: Вероника позвонила, дети что-то натворили. Обыденность. Быт. Роджер сел на диван, положил локти на колени и уткнулся лицом в ладони. Он не плакал. Но будто гас. Дверь чуть приоткрылась. — Можно? — голос Брайана был мягким. — Ага. — Роджер даже не поднял головы. Брайан вошёл, сел рядом. Просто рядом. — С тобой всё в порядке? — Нет, — честно ответил Роджер. — Но, знаешь, я жив. Значит, уже не так плохо. Оба молчали. Потом Брайан подал голос: — Знаешь, я не спрашиваю, что между вами. И не потому что мне всё равно. А потому что я уважаю. Роджер чуть кивнул. — Спасибо. — Просто... если тебе когда-нибудь нужно будет поговорить — я здесь. — Мне уже полегче, — шепнул Роджер. — Просто потому что ты рядом. Они сидели так ещё минут десять. Ни о чём. Но в этом и было спасение.

***

Лос-Анджелес был слишком громким. Они приехали на пару дней — отдохнуть, встретиться с прессой, обсудить американский релиз The Works. Но Роджеру было тесно. Даже под жарким солнцем. Особенно — под ним. Он стоял у окна в гостинице, закуривая одну за другой. Окно было открыто, но казалось, что воздух не шевелится. Джон спал, раскинувшись на кровати, выдохшийся после бесконечных встреч. Роджер не мог заснуть. Его лихорадило. В груди жгло. Он прошёл в ванную. Закрыл дверь. Присел на край ванной. Мир плыл. Шум в ушах. Глубокий вдох. И ничего. Сердце билось, как взбесившийся мотор. Паника ударила, будто ломом. Плечи затряслись. Он сидел на холодном кафеле, прислонившись к ванной, будто та могла его удержать. Ноги подогнуты, колени под подбородком, руки сжаты в кулаки — кожа побелела от напряжения. Роджер плакал. Молчаливо, как будто ему нельзя было издать ни звука — только слёзы катились по щекам, падали на футболку, оставляя мокрые пятна. Грудь поднималась рывками. Лицо стало багровым, губы дрожали, и в уголке рта осталась белая пена от неравномерного дыхания. На краю раковины стояла недопитая банка "7UP", которую он прихватил из мини-бара и так и не открыл. Она была холодной, покрытой конденсатом — чужая, нелепая, как будто из другого мира. Где-то гудел кондиционер, и этот гул сливался с шумом крови в ушах. Он зажал голову руками, и голос в его голове заорал: «Ты не справишься. Все всё знают. Он уйдёт. Ты снова останешься один». — Родж… — в проёме появился взъерошенный Джон с босыми ногами. Он сразу понял. — Эй, эй, эй. Посмотри на меня. Он опустился рядом, обнял за плечи. — Дыши. Я здесь. Слышишь? Роджер дрожал, не в силах поднять взгляд. Джон взял его ладони в свои, крепко, как якорь. — На счёт три. Один. Два. Три. Вдох. Медленно. Он дышал с ним. Снова и снова. — Всё хорошо. Я никуда не уйду. Роджер сжал его руки до боли. — Я… не хочу, чтобы ты боялся за меня. — Но я всё равно боюсь. — Джон провёл рукой по его волосам. — Потому что люблю. Слово вырвалось неожиданно. Без пафоса. Просто факт. Роджер вскинул на него глаза — покрасневшие, мокрые. — Прости, что я слабый. — Ты не слабый. — Джон усмехнулся. — Ты человек. И я рад, что могу это видеть. Они не занимались сексом. Не ласкались. Просто лежали вместе на кровати. Джон курил у открытого окна, прикрыв глаза. Роджер лежал рядом, уже спокойный, тёплый, уткнувшись носом в его плечо. Мир гудел где-то вдали. Здесь же было только это: кровать, сигаретный дым, и руки, что не отпускали. Роджер пробормотал сквозь сон: — Если ты уйдёшь — я всё разрушу. — Тогда я не уйду, — шепнул Джон. Он затушил сигарету, лёг рядом и обнял. Медленно. Мягко. И Роджер наконец уснул. "I'm always hiding from you, but somehow I always end up needing you..."