Сексуальная революция

***

❝Я спросил у мудрейшего: «Что ты извлек Из своих манускриптов?» Мудрейший изрек: «Счастлив тот, кто в объятьях красавицы нежной По ночам от премудростей книжных далек!» ❞ Омар Хайям

      — Раньше люди были более раскованными.       Говорит Воланд, окидывая взглядом проходящих мимо омег, одетых в блинные тёмно-коричневые юбки, скрывающие ноги почти до ступней, и кремового оттенка блузки, прячущие кожу рук и почти заползающие на кисти.       Мастер выгибает бровь, хмыкает, мнёт немного губами сигарету (кажется, это немецкая фирма), улыбается и отвечает:       — Так, раньше вместе с политической революцией гремела и сексуальная революция. Все ходили открыто, а потом… это стало не нужно? Но я помню, как раньше каждый второй хвастался своими триадой или «открытыми отношениями».       — У вас были?       — Что? Открытые отношения или триада?       — Что угодно из этого.       — Обычно такое у омег не спрашивают.       — Но вы вроде сами затеяли этот разговор.       — Да, но это слишком постыдное.       — Постыдное? Что может быть постыдного в любви? Платоническая или плотская, она прекрасна в любом виде. Не стоит её стыдиться.       — Тс, она была такой, что даже работники публичного дома покраснели бы.       — Поверьте, проституток удивить вам нечем, а меня есть чем. Не стоит стесняться, мне интересно, какой у вас была сексуальная революция.       Стоит послать особо наглого альфу, но Мастер не может: у Воланда такое обаяние, что оно сковывает язык, вынуждает подчиниться и не спорить. Вообще, периодически Мастер ловит себя и на сильном желании прижаться к спутнику, закрыв глаза и насладившись жаром, исходящим от него. Слишком притягательный. Будоражит слишком неправильные мысли. Они больше присущи молодым омегам, чьи гормоны бурлят в венах и чьё желание бьёт через край. А Мастер давно вышел из того возраста и пытается теперь быть плюс-минус приличным человеком. Хотя… это удаётся ему весьма прескверно. В его годы обычно омеги уже сидят глубоко замужем и хотя бы с одним ребёнком. А у Мастера нет ни альфы рядом, ни сына или дочки. У него имеется работа и острое желание писать, пока пишется. О будущем мыслей не так много. Но даже в некоторых нитях нет детей или брака.       Воланд чуть хмыкает:       — Вы расстались с любимым человеком?       — Нет, но можно и так сказать       — Неужели, вы никогда не любили?       — Не любил по-настоящему, мне просто было хорошо с теми альфами, но не более. Я не был готов ради них свернуть мир, и это было взаимно. Мы воспринимали друг друга как развлечение и интересный опыт. В то время… в то время это было нормально, когда омега имел множество поклонников и не выбирал одного, с которым будет спать, а отдавался каждому, кому хотел. Я многих считал симпатичными и не хотел никому из них отказывать.       — Неужели, теперь люди стали ограничивать себя в удовольствии?       — Теперь это считается неприличным.       С какой-то горечью выдыхает Мастер, с грустью думая, что лет десять назад, он мог уже открыто ластиться к рукам Воланда. Нет. Они бы уже переспали, если бы встреча произошла в то время, когда Мастер познавал себя, пытаясь понять, какие альфы ему нравятся больше. Сейчас он уже не вспомнит, что тогда решил для себя, но сейчас уверен — Воланд попадает в его вкусы, но и интрижку с ним затеивать не хочется, слишком уж хороший альфа.       Он чуть улыбается:       — Любовь не может быть неприличной.       — Но то не любовь, а похоть.       — Любовь к сексу — тоже своего рода любовь.       — Сейчас считается иначе…       — И вы тоже так считаете?       — Я… я не знаю…       — Не знаете или не хотите думать об этом?       — Это всё ещё неприличные вопросы для омеги.       — Неприличные конкретно для вас или для всех советских граждан?       Ответом служит неоднозначное мычание. Мастер не обсуждал секс, наверное, с тех пор, как окончательно заглохла сексуальная революция и общество внезапно начало щетиниться на подобные темы. Потом и не с кем стало трепаться о любовных похождениях, и Мастер просто принял правила новой игры, а об их деталях и логике не задумывался.       Сейчас он гладит себя по волосам, невольно вспоминает цепкие пальцы одного из поклонников (сейчас он на радостных щах строчит пропаганду о превосходстве Советского Союз над остальным миром). Сейчас бы хотелось ощутить на своей голове руки Воланда. Тот выглядит слишком притягательным, а язык с ним развязывается против воли. Ещё ни одного альфу Мастер не подпускал к себе настолько близко, в том числе и многочисленны ухажёров. Да, делил с ним постель, но не более, не смел даже допустить мысли о том, чтобы открыть душу, вывалить на них свой наивный, хрупкий внутренний мир. Да и тот мало интересовал поклонников без секса. Осуждать за это нельзя, но сейчас всё просто будто более правильно идёт. Нормально даже, несмотря на головокружительную тягу и стремительно разгорающуюся в груди симпатию, перетекающую в нездоровый интерес.       И всё же Мастер отвечает:       — Я привык подчиняться обществу.       — А не хотите попробовать подчиняться одному человеку?       Шёпот Воланда обжигает уши, затрагивает что-то в груди, от чего в животе расплывается нечто мягкое, тёплое, приятное. Ещё немного, и Мастер потечёт на месте… Нет, он должен держать себя в руках. Рядом с ним сидит не его любовник или муж, а хороший товарищ, почти что друг. Наверное… Воланд никогда не обозначал статус их отношений.       Взяв себя в руки, Мастер отвечает вопросом на вопрос:       — А вы хотите предложить свою кандидатуру?       — А если да?       Тут дыхание перехватывает, жар между ног разгорается, а кровь почему-то приливает к щекам, окрашивая те в ярко-красный цвет. Это глупо. Мастер — отнюдь не девственник, но сейчас робеет так, словно ему никогда не предлагали заняться сексом красивые альфы. Наверное, такая реакция обусловлена тем, что те разы были давно…       Горячее дыхание снова обдаёт кожу:       — И что будет, если я соглашусь?       — Незабываемый секс. Или омегам не принято говорить об этом открыто? Мне лучше сказать, что я открою вам «врата рая»?       — Прошу, хватит надо мной издеваться…       — Я ещё и не начинал издеваться над вами…       Воланд клацает зубами у мочки уха Мастера, нагоняет на того новый табун мурашек, разгорающихся желания и тягу до предела. В прежние времена Мастер бы уже полез спутнику на колени, впился бы в его губы, начал бы едва ли не на людях раздевать. А сейчас позорно робеет, теряется, будто ничего у него не было.       Мочку уха всё же кусают:       — Не стоит стесняться своих желаний.       — Я не стесняюсь…       — А почему вы тогда так робеете?       — Потому что мне уже лет сто не уделяли внимания альфы.       — Они упускают настоящий бриллиант.       Рука Воланда оказывается на ноге Мастера, немного сжимает её, вырывает с его губ довольное, но несколько смущённое мычание. Едкий запах альфы проникает глубоко в лёгкие, вступает там во владения, потом дурманит мозг, нашёптывая тому, что именно Воланду необходимо подчиняться, что бы тот не приказал сделать.       А он продолжает «мурлыкать»:       — Не стоит думать, что желать чего-то стыдно. Бог бы не сделал секс таким приятным, если бы хотел, чтоб вы люди им не занимались.       — Я думал… я думал это проделки самого дьявола.       — Извольте! Это не в моей компетенции.       — Что?       — Что?       Мастер теряется, но продолжить спрашивать ему не дают: Воланд снова слегка прикусывает мочку уха, после вылизывает её и шепчет:       — Предлагаю уединиться. Что думаете?       — Я… я не имею возражений?       — Почему же так неуверенно?       — Потому что я отвык от всего этого.       — То, что в Советском Союзе отгремела и потухла сексуальная революция, не означает, что она должна оборваться и в вашем сердце.       Слова звучат чертовски правильно, и Мастер, немного помявшись, притягивает к себе Воланда за шею и осторожно, несколько боязно целует. Чужие губы оказываются горячими, кажется, что они способны оставить ожоги.       Мурлыкание против воли вырывается из груди Мастера, но он не пытается ничего глушить. Ему нравится быть нежным и желанным для кого-то.

***

      Губы Воланда снова и снова касаются шеи, зубы слегка сжимают кожу, но не прокусывают её, просто дразнят. А Мастер и без этих «игр» трясётся, ластится, пребывая на взводе, в полной готовности отдаваться без остатка. Он, Мастер, уже успел забыть о том, что вечера можно проводить не только со своими пальцами внутри себя же…       Чужая кожа горячая, потная, её не удаётся нормально ухватить: пальцы скользят. А ногти то и дело проходятся по ней, оставляя бледно-красные полосы. Может быть, после проникновения эти «узоры» превратятся в полноценные царапины.       Воланд явно этого и добивается: он растягивает прелюдия, заставляет ёрзать и едва ли не умолять перейти к «главному». Простыни уже мокрые от того, насколько велико желание Мастера, а ведь у него даже течки нет. Он просто завёлся как в юности.       И с ним сейчас обращаются так, словно он по-прежнему самый желанный омега в узком кругу литературной молодёжи.       Те годы прошли, а Воланду это безразлично.       Он прикусывает соски, гладит бока, немного сжимает их, дразнит и дразнит, довольно порыкивая и распространяя своей едкий запах по квартире. Та, кажется, скоро насквозь пропитается этим уникальным ароматом.       И Мастер совершенно не против.       Ему хочется чувствовать Воланда всегда, как и знать, что этот секс действительно не часть бурных ночных фантазий, вызванных одиночеством. Того больше не будет. Омега внутри Мастера поскуливает и шепчет, что этот альфа не уйдёт, как десятки прошлых.       И очередной глубокий поцелуй Воланда будто подтверждает эти мысли.

***