Линза(ИИ)

Россия, 1997 год. Маленький подмосковный город, облупленные панельки, серые школьные стенды и лица, уставшие от собственного возраста. Элитная гимназия №2 — это не роскошь, а клетка. Просто в ней стены выкрашены чуть светлее. УТРО. ПОДЪЕЗД. СЫРО, СОЛОНЦЕВО, МОКРАЯ ОСЕНЬ. Фаина стояла у двери, слушая, как сверху капает на почтовые ящики. Кто-то опять забыл закрыть крышу. Наверху, в тёмной бетонной пустоте чердака, гулял ветер. Внизу — знакомый храп. На ступеньках лежал дядя Витя. Пьяный. Воняло самогоном, клопами и осенью. Она медленно спустилась. Наступила на край его газеты — той самой, на которой он, кажется, и спал. Он даже не шелохнулся. «Богатая страна. Только вместо шелка у нас пакеты из “Берёзки”, а вместо молчания — пьяные молитвы.» Фая поправила рюкзак, затянула шарф потуже и вышла. На улице был тот особый утренний воздух, в котором не пахло ничем, кроме холода и пустоты. 🏫 ГИМНАЗИЯ №7. КОРИДОР С ОКНАМИ, ЗАШТОРЕННЫМИ ГРЯЗНЫМИ ШТОРАМИ. Каравашкин сидел у окна. На подоконнике — блокнот, рядом примятая пачка «Примы». Он курил втихаря, закрыв ладонью огонёк. — Привет, Тарковская. — Голос его звучал медленно, с наигранной ленцой. — Опять в монтажку? Жизнь — кино, да? Фая дернула плечом. — Успеть до тех, кто нам её портит. Он протянул сигарету. — Хочешь вдохновения? Она посмотрела на него сквозь стекло, и всё было видно — и его фальшивую наглость, и злость, спрятанную под сарказмом. — Мне не дым нужен. Мне плёнка нужна. Она ушла, не обернувшись. Каравашкин остался сидеть, глядя в мутное окно, за которым начиналась та жизнь, в которую они не вписывались. КИНОКРУЖОК. МОНТАЖНАЯ. Запах палёной пластмассы, старого ковролина и выцветших афиш. Пыльная лампа дрожала над столом. Илья возился с камкордером — у него был талант оживлять технику с характером. Павлов что-то чертил на распечатанном раскадре. Гончаров крутил в руках карандаш. Элина — просто сидела. Молча. Как будто не с ними. Но всегда с ними. Фая зашла, не снимая шарфа. — Сценарий — готов. Начнём с коридора. Камера в движении. Звук потом накинем. — А сюжет? — Павлов зевнул. — Школа, дети, всё как в жизни? — Как в правде. — То есть с пивом, драками и буллингом? — усмехнулся Гончаров. Фая посмотрела на него. — А ты хочешь сыграть хорошего мальчика? Тогда тебе в утренний концерт. Или в сказку. Элина чуть заметно улыбнулась. Илья вставил кассету. — Камера работает. Всё остальное — шум. СТОЛОВАЯ. Матвей Каравашкин шёл, прижимая блокнот к груди, как бронежилет. Он знал, что сегодня они его найдут. — Смотри-ка, наш газетчик. — Старший, из 11-А, подошёл с ухмылкой. — Опять про нас байки лепишь? — Факты, — сказал Матвей. — Только факты. Второй ударил поднос — каша разлилась. Третий наступил на ногу. — А если факт в том, что тебя больше никто не увидит? Каравашкин молча поднял кашу с пола. Они смеялись. Он ушёл. Из-за двери — щёлк. Лиана. Варя стояла рядом, вся сжалась. — Мы не можем просто молчать, — сказала Лиана. — Но они ведь… — начала Варя. — Они делают это каждый день. АКТОВЫЙ ЗАЛ. Фая пела. В голосе дрожали и ноты, и воспоминания. Илья подыгрывал. София Раменская глядела холодно. — Слишком слабо, — бросила она. — Ты или страдаешь, или поёшь. А это — не туда, не сюда. — Лучше кричать, чем петь под фонограмму, — огрызнулась Фая. Саша крутил ручку усилителя. Байков стоял у стены и курил, не обращая внимания ни на кого. Музыкальный кружок был как семья, в которой никто друг друга не знал. Все играли — но каждый своё. ФОТОЛАБОРАТОРИЯ Красный свет. Варя держала снимок, дрожащими пальцами за край. Там — лицо старшего. Улыбка. И — нога, замахнувшаяся в сторону Матвея. — Этого достаточно, — прошептала Лиана. — Мы же не газета. Мы девочки, — тихо сказала Варя. — Мы — последняя защитная стена. Если не мы, то кто? КРЫША. ВЕЧЕР. Город внизу гудел. Пьяные мужики у “Реала”, музыка из окна на втором, где всегда ругаются. Фая стояла у камеры. Рядом — Илья, Саша, Гончаров. Они были молоды. Уставшие. Но ещё верили, что кино — может спасти. — Это гимназия №7. Мы — её зеркала. Нас учат быть умными. Но забыли научить быть живыми. — Запишется всё, — сказал Саша. — Даже страх. — Страх — это начало. — Илья нажал “Запись”. — Каравашкин пересматривает черновики. На полях — вырванные цитаты из Достоевского. — Элина шьёт на сломанной машинке. У неё фингал. — Варя вытирает проявитель с рук и смотрит на Лиану. — Фая остаётся в монтажке. Глядит в мерцающий экран. “Плёнка — это как память. У неё нет кнопки «стереть».”