2. Тишина не выдерживает веса.
30 мая 2025 г., 18:26
Глава 2.
Алирия всегда приходила домой первой. Даже если задерживалась на тренировке, даже если застревала в пробке — она ненавидела опаздывать. В квартире, где пахло мятой и апельсинами, всё было по линейке: книги в цветном порядке, стаканы ровно по четыре, подушки всегда симметричны. Даже её мама — спокойная, вечно уставшая женщина с глазами цвета янтаря — не смела нарушать её порядок. Это был её способ выживать. Потому что только порядок спасал от хаоса, в котором жили все остальные. Включив свет в прихожей, Алирия скинула рюкзак, повесила куртку и прошла в кухню. Чайник, как по привычке, щёлкнул в пустоте. Лёд на щеках ещё не растаял. Даже дома было холодно — внутри, не снаружи. Она снова подумала о нём. Чёрт. Игнат Селизаров. Этот самоуверенный, резкий, шумный кусок раздражения в форме человека. Он был как заноза под ногтем — не виден, но постоянно напоминает о себе. Даже не словом — присутствием. Тем, как он заполнял всё вокруг собой, как будто даже воздух подчинялся его ритму. Алирия села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась на улицу. Снег, тонкий, прозрачный, как пепел. Ни ветра, ни шума. И в этой тишине она снова вспомнила его смех. Противный, громкий, слишком уверенный в себе. Почему он всегда там, где она? Игнат сидел на мотоцикле, уткнувшись лбом в руль. В ушах — музыка. Старая, тяжёлая, рваная. Такая, как он сам. После вечерней тренировки он не поехал домой. Он остался во дворе спорткомплекса, будто искал в темноте ответы на вопросы, которые никто не задавал. На руках — кровь. Его. Ерунда, просто очередной выбитый палец, просто шлем в бровь, просто синяк под глазом, который сойдёт через пару дней. Не впервой. Его тело привыкло к боли. Он даже начал скучать по ней. А вот по ней — нет. Он не привык. Вестенская. Фигуристка. Холодная, как ледяная вода в проруби, и при этом острая, как бритва. В каждом её слове — подкол. В каждом взгляде — вызов. С ней невозможно было спорить. Потому что даже когда она молчала, он чувствовал себя загнанным в угол. Она его раздражала. Бесила. Взрывала мозг. И почему-то именно к ней его тянуло. Будто он хотел ещё одной пощёчины. Ещё одной дозы. Он запустил двигатель. Надо ехать. Пока он не сдался и не сделал глупость. — Ты опять поздно, — сказала мать Алирии, не оборачиваясь. Она стояла у плиты, резала что-то зелёное, что потом окажется неаппетитным вегетарианским супом. — Я была на тренировке, — бросила та, проходя мимо. — Всё время на тренировке. И всё время с таким лицом. Как будто кто-то постоянно портит тебе день. Алирия не ответила. Она не умела врать. А говорить правду… бессмысленно. Как объяснить, что ты ненавидишь человека так сильно, что не можешь перестать думать о нём? — С тобой всё нормально? — вдруг спросила мать мягко. — Ты стала резче. Злой. Ты раньше была… другой. — Раньше всё было иначе, — коротко сказала Алирия. Раньше папа не ушёл. Раньше она не соревновалась за лёд с армией неотёсанных спортсменов. Раньше в её жизни не было Игната. Раньше она спала спокойно. Сейчас — нет. На следующий день всё пошло не по плану. Когда Алирия пришла на каток в своё привычное время, её ждал неприятный сюрприз: табличка с надписью «Лёд на техническом обслуживании. Вход запрещён». Она вздохнула. Сжала зубы. Тренировки нельзя переносить. Она почти развернулась, как вдруг услышала знакомый голос за спиной: — Что, лёд обиделся и ушёл? Игнат. В сером худи, с растрёпанными волосами, с бутылкой воды в руке. Он был, как всегда, расслабленно-небрежен, как будто ничего не воспринимал всерьёз. — Нет. Просто он устал от твоей тяжести, — огрызнулась она, не поворачиваясь. — Ты не умеешь скучать по мне? — усмехнулся он. — Даже лёд тебя сдаёт. — Не льсти себе, Селизаров, — Алирия скрестила руки. — Ты — ошибка системы. Я просто не хочу находиться в радиусе твоего существования. Он подошёл ближе. — А если я не выйду из радиуса? — Тогда мне придётся применить методы, несовместимые с законами морали, — ответила она спокойно. Он рассмеялся. Не громко — но по-настоящему. И это сбило её с толку. Потому что он смеялся искренне. И — как будто ей было смешно тоже. — Знаешь, Вестенская… может, мы бы сработались. Если бы ты не пыталась меня убить взглядом каждый раз, когда я дышу. — А может, мы бы не сработались, даже если бы ты стал немым и ушёл в монастырь, — парировала она. Они молчали. Он смотрел на неё. Она смотрела сквозь него. — Почему ты такая колючая? — спросил он вдруг. — Почему ты такой… всюду? — она задала вопрос в ответ. Он пожал плечами. И в этом жесте было что-то странно грустное. — Потому что когда ты слишком тихий — тебя не замечают. И ушёл. А она осталась. Стояла перед закрытым залом, сжав кулаки, как будто спорила с самой собой. Почему это прозвучало честно? Почему это… задело? Тем же вечером Игнат выехал на трассу. Прокатиться, выдохнуть, сбросить всё, что копилось. Он любил этот город ночью. Фонари, как холодные капли на зеркале. Асфальт, как бесконечный лёд под колёсами. Всё летело — и он вместе с ним. Он ехал слишком быстро. Так быстро, что если бы кто-то стоял на обочине, то увидел бы только размытую тень. В голове — снова она. Почему? Почему её фраза «не хочу находиться в радиусе твоего существования» звучала как вызов? Почему её голос оставался в голове, даже под визг мотора? Он сжал руль сильнее. Переключил передачу. И поехал ещё быстрее. Алирия в ту ночь не спала. Она сидела у окна. Смотрела на снег. И думала, что, может быть, есть вещи хуже, чем ненавидеть кого-то. Например — не понимать, почему ты его
