Без права вето

Кабинет Николая Павловича тонул в синеве зимних сумерек. За окнами бушевала вьюга, и резкие порывы ветра бились о стекла, словно пытаясь напомнить о том, что за стенами дворца — целая империя, дышащая ненавистью и страхом. Молчание и холод кабинета почти насильно вырывали из него неприятные воспоминая, о том декабрьском  злосчастном утре, когда он впервые взошел на престол под грохот пушек и крики "Конституцию!". Монарх содрогнулся. На столе перед императором громоздились кипы бумаг: донесения из Варшавы, рапорты из Петербурга, шифрованные депеши из провинций. Каждый листок — словно гиря, привязанная к его плечам. Каждая строчка вторила ему одно: ты держишь все на себе. Если ты дрогнешь — рухнет все. В правом углу стола лежало донесение Третьего отделения: в одной из казарм нашли похабные стишки, где императора называли «Николай-палкин». Бумага была помята — кто-то из адъютантов, видимо, не решился подавать ее в таком виде, но Бенкендорф тогда принес ее лично. Без комментариев. Он не рассердился. Не приказал искать автора. Просто сгреб бумагу в кулак, потом разжал пальцы — и бросил в ящик стола, где уже пылились десятки таких же доносов... Он не мог позволить себе слабости. Не сейчас. Не перед ними. Но в глубине души что-то болезненно сжалось при мысли, как было бы легко просто... перестать быть тем, кем он был. Хоть на мгновение. Дверь открылась без стука. — Ваше Величество. Шеф жандармерии вошел, за ним потянулся запах мороза и кожи. Его мундир был безупречен, но Николай заметил, как напряжены пальцы, сжимающие папку с документами. — Опять? — император не поднял глаз, лишь провел рукой по рапорту о новых прокламациях, найденных в казармах. — Трое задержаны. Мелкие сошки, но... — Но за ними кто-то стоит, — Николай закончил за него. Он встал, подошел к окну. В отражении стекла его лицо казалось высеченным из серого мрамора — только тени под глазами выдавали бессонные ночи. Его одолевала паранойя. Хотелось не нежничать и просто приказать казнить и сослать всех, о ком доносили, лишь бы избежать даже малейшей возможности повторения бунта. Бенкендорф молча положил папку на стол. В тишине кабинета было слышно, как трещит воск в канделябре. — Вчера, — вдруг сказал Николай, глядя в метель, — я подписал указ о сокращении срока ссылки для двадцати человек. Сегодня утром мне донесли, что трое из них уже в Петербурге — и встречались с теми самыми студентами, что распространяли стихи Рылеева. Он повернулся. Бенкендорф стоял неподвижно, но в его глазах Николай прочитал тот же страх, что чувствовал сам: все повторяется. — Иногда мне кажется, — голос императора стал тише, — что вся эта махина держится только на том, что я не сплю. Не отворачиваюсь. Не... не выпускаю вожжи ни на миг. Он сжал кулаки. В голове мелькнул образ: он сам, стоящий на обледеневшей Сенатской площади, с пистолетом в дрожащих руках, а вокруг — толпа, которая может в любой момент ринуться вперед. — Вам не нужно нести это в одиночку, — Бенкендорф сделал шаг вперед. — Нет? — Николай горько усмехнулся. — Кому я могу передать хоть часть этого? Тебе? — он махнул рукой в сторону бумаг. — Ты и так везешь на себе Третье отделение, половину армии и мои капризы. Граф не ответил. Его лицо оставалось каменным, но пальцы слегка дрогнули — Николай заметил. За окном ветер завыл сильнее, заставляя люстры дрожать. Тени на стенах заколыхались, и на мгновение императору показалось, что это не тени, а силуэты — сотни людей, тянущих к нему руки с обвинениями, требованиями, мольбами... — Они правы, знаешь ли, — голос его сорвался. — Когда шепчут, что я только приказы о казнях и ссылках раздаю. Я ведь хотел... — он резко обернулся, — Боже, я же хотел реформ! Отменить крепостное право, суды перестроить, цензуру смягчить... А что вышло? Бенкендорф молчал. Его лицо было каменным, но в глазах — та самая боль, которую Николай узнавал только в зеркале. — Вышло, что любая слабина — кровь. Любое послабление — нож в спину, — император с силой ударил кулаком в подоконник. — Я пытался! После... после них я велел пересмотреть дела солдат — сотни помиловал! Приказал сократить сроки ссыльным! А что? Через год — новый заговор. Через пять — бунт в Польше. Теперь вот это... Он махнул рукой в сторону бумаг, где лежал донос на профессора, читавшего студентам стихи Рылеева. — Они называют меня палачом. А если бы я не вешал декабристов? Если бы простил? — Николай вдруг схватил Бенкендорфа за рукав, глаза его горели. — Представь: отпустил бы я их тогда, этих "рыцарей свободы". Что было бы сейчас? Опять виселицы на Сенатской? Он резко отвернулся. — Найди их, — сказал он, уже собранный, холодный. — Всех, кто стоит за этим. Бенкендорф склонил голову: — Будет исполнено. Когда дверь закрылась, Николай остался один. Он снова подошел к окну, прижал ладонь к ледяному стеклу. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль — странная, почти кощунственная: Как было бы легко, если бы хоть кто-то... хоть на миг... взял это все на себя. Буря за окном усилилась.

***

Две недели. Четырнадцать дней, которые тянулись словно вечность. Николай Павлович сидел в кресле, пальцы нервно барабанили по столу, а взгляд безостановочно скользил по бумагам, не задерживаясь ни на одной. Каждая строчка сливалась в серую массу, а мысли упорно возвращались к одному: где он? Бенкендорф уехал по делам Третьего отделения — подавлять очередной очаг недовольства в провинции. Император сам отправил его, сам подписал приказ, но теперь, когда кабинет казался пустым даже в его присутствии, он ловил себя на мысли, что сжал бы кулаки и приказал графу остаться, если бы мог. Но не мог. Потому что империя — прежде всего. За эти две недели напряжение в столице только нарастало. Новые доносы, шёпотки в коридорах, прокламации, найденные даже в казармах гвардейцев. Николай чувствовал, как его нервы натягиваются, словно струны, готовые лопнуть. Он почти не спал, отказывался от ужинов, а когда пытался закрыть глаза, перед ним вставали тени: декабристы на площади, поляки на баррикадах, студенты с листовками. И никого рядом, кто бы понял. Сегодня утром пришло письмо: Бенкендорф возвращается. Николай прочёл его трижды, затем скомкал и сунул в карман, будто боясь, что кто-то увидит его нетерпение. Карета графа прибыла поздно вечером. Николай знал об этом — ему доложили сразу, — но сделал вид, что занят бумагами. Пусть сначала доложит. Пусть сначала выполнит свой долг. Но когда шаги раздались в коридоре, он не выдержал. Дверь распахнулась прежде, чем Бенкендорф успел постучать. Император стоял на пороге, бледный, с тенью бессонницы под глазами, но с таким ненасытным взглядом, что граф на мгновение замер. — Ваше Величество, — начал он, но Николай уже схватил его за рукав и резко потянул за собой. Бенкендорф не сопротивлялся. Он знал это состояние — видел его в те редкие моменты, когда император терял контроль. Но сейчас в глазах Николая горело что-то новое: не ярость, не усталость, а жажда. Они свернули в один из пустых залов, куда редко заглядывала прислуга. Николай толкнул графа к стене, дверь захлопнулась с глухим стуком. — Две недели, — прошипел император, — две чёртовых недели. Его руки дрожали, когда он схватил Бенкендорфа за воротник мундира, но вместо того, чтобы прижать к себе, как делал обычно, Николай вдруг опустился на колени. Даже не опустился — он почти рухнул на них перед графом. Бенкендорф ахнул. — Николай...? Но император уже расстёгивал его ремень, пальцы торопливо скользили по пуговицам ширинки с непривычной поспешностью. Он никогда не делал этого первым. Никогда не опускался так низко — в прямом и переносном смысле. Бенкендорф попытался отстраниться. — Подожди, давай я хотя бы вымоюсь… Сейчас не время. Мы должны… — Заткнись, — Николай прижал ладонь к его животу, заставляя того откинуться назад. — Мне нужно… — Он не договорил, что именно. На самом деле он и сам не знал. Но что-то всё это время закипало в нём, непонятное, томительное, вызванное именно всей этой бесконечной государственной канителью, от которой уже болела голова. Он никогда не формулировал эти мысли вслух, да у него и не было времени думать о плотских утехах, но почему-то сейчас, оказавшись наконец рядом с Александром, рухнуть на колени казалось самым правильным и логичным, что он должен был сделать. Поэтому, прежде чем граф успел ответить, император уже до конца расстегнул тому брюки, наклонился и резко взял его в рот. Он неумело, почти болезненно для самого себя насадился на чужой член, сглатывая. Николай почувствовал, как его тело удовлетворительно задрожало. Бенкендорф же лишь вздрогнул, с его губ сорвалось сдавленное мычание, а пальцы в перчатках впились в плечи Николая, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы просто удержаться. Он был ошеломлён. Император никогда не делал чего-то подобного. Это выглядело слишком непривычно, но до приятной одури хорошо. — Вы… — голос его сорвался, когда Николай заглотил глубже, словно пытаясь наверстать что-то. Граф попытался довольно грубо оттянуть его за волосы, и, сделав это, он вместо сопротивления почувствовал, как император на это застонал. Боль пронзила его кожу, но вместо протеста в груди вспыхнуло что-то тёмное, липкое, почти стыдное — и от этого ещё более желанное. Николай хотел этого. Хотел, чтобы граф рвал его на части, если это хотя бы на минуту заткнёт голос в голове, твердящий о долге, о бунтах, о бесконечных бумагах… Звук стона ударил Бенкендорфа, как плеть. Он вдруг инстинктивно дёрнул сильнее, уже намеренно, как бы проверяя, и Николай ответил ему дрожью и горячим выдохом прямо на его кожу. Граф замер. — Ваше Величество… — он сжал пряди волос в кулаке, наблюдая, как веки императора трепещут. Николай не ответил. Он лишь приоткрыл рот, давая тому пространство, и посмотрел снизу вверх — с таким выражением, от которого у Бенкендорфа перехватило дыхание. Это было подчинение. Граф не сдержался. Он вцепился в волосы Николая и вошёл в него резко, до самого основания, заставив императора подавиться. Но вместо протеста тот лишь сглотнул, глаза закатились, а пальцы впились в бёдра Бенкендорфа, притягивая его ближе. Император вновь сдавленно застонал, посылая волны наслаждения по телу жандарма. — Господи, — прошептал граф, глядя, как его член исчезает между губами императора, даря восхитительное удовольствие. Теперь он не мог остановиться. Бенкендорф схватил волосы в кулак ещё крепче и теперь, не жалея Николая, с силой вогнал себя в его рот. А потом ещё. И ещё. Движения стали грубее, глубже, но Романов принимал всё, с каждым толчком всё больше распаляясь и дрожа, стоя на коленях и хватаясь за бёдра графа. Его собственное тело горело, он беспомощно дёргал бёдрами, пытаясь хоть как-то облегчить своё напряжение. Бенкендорф заметил. — Ты… чёрт возьми… — он снова дёрнул Николая за волосы, заставляя того изогнуться. Вдруг Бенкендорф внезапно прижал каблуком его промежность, надавливая ровно настолько, чтобы вызвать боль. Николай вздрогнул всем телом, но вместо сопротивления лишь глубже принял его в рот, пошло похрипывая от смеси боли и удовольствия. Граф усилил давление, чувствуя, как император скулит вокруг его члена, а его бёдра непроизвольно дрожат. — Посмотри на себя… — простонал Бенкендорф, наблюдая, как Николай покорно принимает и боль, и наслаждение. Император не ответил. Сейчас он вообще не выглядел как великий самодержавный монарх. Его губы блестели, красные и припухшие, дыхание сбилось, а в глазах стоял туман, который граф видел лишь в самые жаркие моменты их утех. На его щеках виднелись едва заметные дорожки от слёз. С уголка его рта капала слюна. Граф содрогнулся от приятного спазма. Император, стоящий на коленях, с его членом во рту, выглядел неприлично правильно. Бенкендорф не стал ждать. Он снова ввёл себя в императорский рот, теперь уже безжалостно, заставляя монарха давиться при каждом толчке, получая странное удовольствие от такой безвольности. Одновременно он усилил давление каблуком, теперь уже растирая им возбуждённый член императора через ткань мундирных брюк. Николай захрипел, давясь, его собственные бёдра дёрнулись, пальцы ещё крепче вцепились в бёдра напротив, но он продолжал заглатывать, словно боясь остановиться. Давление было таким резким, что император на мгновение увидел звёзды. Тело взбунтовалось — инстинктивно дёрнулось назад, но граф не отпускал, и это ограничение, эта невозможность вырваться заставили его сглотнуть стон. Он чувствовал, как его собственное возбуждение пульсирует в такт каждому движению каблука, и это было унизительно. И безумно хорошо. Через несколько толчков Бенкендорф почувствовал, как тело Николая напряглось, а затем взорвалось почти скулящим стоном. Император выгнулся и кончил, сжимая в судороге бёдра графа, в то время как тот продолжал двигаться в его рту. Бенкендорф на мгновение замер, наблюдая, как Николай глотает, как слёзы катятся по его щекам, а тело подрагивает от оргазма. Затем, с последним грубым толчком, граф кончил ему в горло, крепко держа его за волосы и прижимая каблуком к полу. Они замерли. Николай тяжело дышал, лоб его прижался к бедру графа, а пальцы всё ещё сжимали ткань мундира. Тело дрожало — от напряжения, от разрядки, от непривычной слабости. Мундирные брюки промокли у паха, горло саднило, колени ныли от жёсткого паркета, но впервые за эти две недели Николай чувствовал… пустоту. Не ту, что гложет изнутри, а благословенную, лёгкую, как после кровопускания. Эти несколько минут — когда он не был императором, когда его мысли не метались между докладами и бунтами, а лишь тупо фиксировали: больно, глубже, ещё — стали для него странной исповедью. Без слов, без покаяния. Только тепло во рту, пальцы, впившиеся в чужие бёдра, и каблук, пригвождающий к полу. Он мог бы остановить это. Мог бы приказать, мог бы встать — но не сделал. И в этом не было ни стыда, ни раскаяния. Голова была тяжелой, как после долгого сна. Мысли текли медленно, лениво, словно сквозь сироп. Ни тревоги, ни привычного напряжения в висках — только тихий гул в ушах и приятная одурь, как от крепкого вина. Он почти улыбнулся. Вот оно — то самое состояние, которого бессознательно жаждал все эти дни: не думать. И даже теперь, когда реальность уже начинала просачиваться обратно — с её обязанностями, масками, вечным ожиданием нового удара — где-то глубоко внутри оставалось тепло. Как шрам от старой раны, который болит, но напоминает: ты жив. Нормально. Да, именно так. Он сделал шаг, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно стихает. Неловкость, стыд, даже злость — всё это придёт позже. Сейчас же он просто… дышал. Бенкендорф тем временем осторожно высвободился, поправил одежду. В воздухе висело молчание — густое, неловкое. Граф провёл языком по пересохшим губам, глядя, как Николай, всё ещё опустив взгляд, медленно поднимается с колен. Его пальцы нервно теребили мундир, пытаясь стряхнуть невидимую пыль. — Ты… — Бенкендорф сделал шаг вперёд, рука непроизвольно потянулась к локтю императора, но замерла в воздухе. — Тебе нужно… — он запнулся, не зная, что именно можно предложить после такого. Николай резко отстранился, выпрямив спину с привычным царственным достоинством, хотя губы его всё ещё дрожали. — Всё в порядке, — голос звучал хрипло, но твёрдо. Он провёл рукой по лицу, смахивая следы влаги с ресниц. — Доклады ждут. Бенкендорф кивнул, чувствуя, как между ними натягивается невидимая стена. В голове его метались обрывки мыслей. Чёрт, я должен был остановиться… Но сильнее всего грызло другое — почти болезненное удовлетворение от того, как Николай, всегда такой собранный и неприступный, полностью отдался ему, пусть даже на несколько минут. Они вышли в коридор, сохраняя дистанцию в два шага. Бенкендорф украдкой наблюдал, как император сжимает и разжимает пальцы, будто проверяя, подчиняются ли они ещё ему. В свете канделябров его профиль казался высеченным из мрамора — только лёгкая дрожь в уголке рта выдавала пережитое. А в голове графа, вопреки всему, уже зрело новое, тревожное знание: теперь он видел Николая настоящего — без масок, без защиты. И это меняло всё.

***

Кабинет тонул в полумраке — лишь три свечи на столе отбрасывали неровные тени на стены, их пламя время от времени вздрагивало, будто пугаясь тяжелой тишины. Воск капал на бронзовый подсвечник, застывая в причудливых наплывах. Николай сидел, откинувшись в кресле, его пальцы медленно барабанили по крышке портфеля с гербом. Перед ним лежал доклад о мятежных настроениях в Варшаве — тот самый, что он трижды отказывался рассматривать, трижды отодвигая в сторону с одинаково ледяным выражением лица. Бенкендорф стоял напротив, и если бы не легкое подрагивание ноздрей и мертвенная белизна костяшек пальцев, впившихся в край стола, его можно было бы принять за статую. Темно-синий мундир жандармского корпуса казался в этом свете почти черным, серебряные аксельбанты бросали холодные блики. Он не просто злился — он кипел, и это напряжение висело между ними плотнее дыма от свечей. Вообще-то, в ярости он был по меньшей мере уже неделю. Вот только совершенно не по своей вине, как можно было бы подумать. Его умудрялся доводить собственный начальник, да еще и в лице императора, который сейчас чинно сидел за столом с таким видом, будто ему рассказывали какую-то презабавнейшую историю. Николай, на самом деле, сам не до конца понимал, зачем всю неделю вел себя словно неотёсанный подросток. Он приказал сжечь донесения Третьего отделения, не читая. Отказался от охраны на прогулке. Подписал указ, противоречащий их общей политике, — и сделал это с вызывающей улыбкой, глядя Бенкендорфу в глаза. Потом он случайно отменил все совещания, на которых должен был присутствовать Бенкендорф, подписал несколько абсурдных указов, зная, что граф потратил недели на их подготовку. Вчера же он демонстративно проигнорировал доклад шефа жандармов на заседании Государственного совета, заставив того стоять с бумагами перед всем собранием, пока сам обсуждал с министрами планы новой охоты. Он вообще последнее время чувствовал себя скверно и странно, и к этому примешивалось еще то, что его одолевали странные желания, которые он не мог нормально сформулировать. Но каждый раз, когда граф хмурил брови, сжимал кулаки, но вынужден был сдерживаться, в груди Николая вспыхивало странное тепло. Особенно после того случая в коридоре, когда он намеренно задел Бенкендорфа плечом, а тот… тот едва сдержался, чтобы не толкнуть его в ответ. Императору тогда показалось, что граф был готов броситься на него. Несмотря на все это, Романов мог поклясться, что действительно делал это непреднамеренно. Просто… просто почему-то ему ужасно сильно хотелось поспорить с кем-то, хотелось, чтобы его кто-то осадил, чтобы вместо бесконечного преклонения перед ним и его решениями, вместо этих фальшивых улыбок министров кто-то встал и прямо указал, что он, чёрт возьми, делает не так. И, как оказалось, единственный, кто так ярко реагировал на его специально нелогично принятые решения, был Бенкендорф. — Вы подписали приказ о роспуске лейб-гвардии Семёновского полка, — голос графа звучал неестественно ровно, вырвав Николая из мыслей. — Не прочитав. Николай откинулся в кресле, делая вид, что изучает ногти. Да, точно, кажется, именно это стало последней каплей для графа, и именно поэтому сейчас он стоял перед императором с таким видом. Вместе с гневом он был в явном недоумении все это время. Они почти никогда не ссорились друг с другом, по крайней мере не по поводу дел империи. В этом вопросе они всегда были солидарны друг с другом, а их стычки всегда носили более личный характер, и поэтому то, что происходило сейчас, совершенно не укладывалось в голове графа. — И что? — спокойным голосом спросил Николай. — Это ваши люди. Те, кто подавил восстание в Польше. Те, кто готов умереть за вас. — Бенкендорф швырнул на стол другую бумагу. — А это — список их семей. Кого вы оставляете без хлеба. Император резко встал, грубо толкнув стол и сбросив часть документов на пол. — Хватит! Я не нуждаюсь в ваших нравоучениях! Тишина повисла между ними, густая, как дым. Николай на самом деле лишь сделал вид, что разозлен подобной вольностью. Его грудь учащённо вздымалась, но не от гнева — от возбуждения. Нет, наоборот, ему было уж очень интересно, что же конкретно может сделать с ним разъярённый граф. Бенкендорф сделал шаг вперед, его тень накрыла императора. — Нет. Но тогда чего вы добиваетесь, принимая подобные решения, и ведёте себя как неумелый ребёнок, который в пятнадцать лет стал государем? — Голос Александра понизился почти до опасного рычания. Молчание затягивалось. Николай намеренно щёлкал крышкой часов, делая вид, что проверяет время. Щелчок. Тик-так. Щелчок. И вдруг — глухой стук кожи о дерево. Император вздрогнул. На стол перед ним легла перчатка Бенкендорфа — тёмная, мягкая, с вышитым вензелем. Всего лишь аксессуар, но в этой тишине это звучало как вызов. Николай медленно поднял глаза. Граф стоял в двух шагах, расстёгивая вторую перчатку. Не спеша. Палец за пальцем. Его глаза не отрывались от императора. — Вы что-то забыли, — прошептал Николай, но голос предательски дрогнул. Бенкендорф бросил вторую перчатку поверх первой. — Нет. Он сделал несколько прытких шагов вперёд, его рука внезапно схватила Николая за запястье и резко развернула к столу. Император очутился в неожиданной позе — согнутый пополам, ладони упёрты в деревянную поверхность. Бенкендорф бросил на стол принесённый им документ, прижав его рукой Николая. Дальше прозвучал холодный приказ, такой, какие обычно получали его подчинённые. — Читайте. Вслух. Николай замер, его сердце бешено колотилось. Он чувствовал, как горячая рука графа сжимает его запястье, как другая ладонь тяжело легла между лопаток, прижимая к столу. Это было… ново. Непривычно. Он никогда не стоял в таком унизительном положении, никогда не позволял никому обращаться с собой подобным образом. Император специально не проронил ни слова, лишь застыл, соображая, как лучше среагировать. Бенкендорф решил все за него. Свист рассек воздух — и прежде чем Николай успел понять, что произошло, по пояснице разлился жар. Удар был неожиданно звонким, почти хлёстким, и император ахнул, инстинктивно вжавшись в стол. Пальцы впились в бумагу, оставляя на ней морщинистые следы. Боль была… странной. Не обжигающей, а разгоняющей кровь, будто кто-то влил ему под кожу раскалённый металл. Он ждал гнева. Ждал, что Бенкендорф его схватит, накричит. Но вместо этого почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а внизу живота заструилось тепло. Что за чёрт? Монарх вскинул голову в шоке. Его в первый раз в жизни кто-то ударил в качестве наказания. Так вышло, что в детстве его жалели, и никто и никогда не смел наказывать его подобным образом. Император, вопреки этому, совершенно не почувствовал желания сопротивляться. Он лишь ощутил лёгкий зуд во всём теле, странно прокатившийся от макушки до пят. — Я сказал. Читайте. — процедил Бенкендорф. Эта ситуация перетекала во что-то… интересное. — Отчёт… о положении… в Варшавском… ммм!.. гарнизоне… — голос снова дрогнул, когда второй удар неожиданно пришёлся чуть ниже. Николай сглотнул, пытаясь сосредоточиться на дрожащих перед глазами буквах. Бенкендорф стоял сзади, его парадный мундир жандармского корпуса — тёмно-синий, с серебряными аксельбантами — шелестел при каждом движении. Николай почувствовал, как знакомое тепло разливается по животу. Мышцы свело в ожидании. Между ног появилось предательское напряжение, от которого перехватило дыхание. Господи. Со мной точно что-то не так. — Приказано было читать, — ледяным голосом отрезал граф. — Продолжайте. Третий шлепок прозвучал громче. В этот раз он пришёлся точно по ягодицам. Монарх снова пошатнулся, дыхание участилось. Он ощутил, как горит кожа от удара. Его тело реагировало слишком странно. Император чувствовал, как этот жар от удара скапливается внизу, превращаясь в невыносимое давление. — В связи с… выявленными нарушениями… ах!.. дисциплины… — Николай едва мог разобрать текст, его голос дрожал, а пальцы оставляли влажные отпечатки на бумаге. Романов судорожно сглотнул, но всё равно продолжил читать. — В связи с… с… хнн — Николай запнулся, во второй раз повторяя одно и то же, когда четвёртый удар заставил его бёдра непроизвольно податься вперёд. Императора охватил стыд. Он теперь отчётливо чувствовал знакомую пульсацию снизу. Сознание заволокло дымкой возбуждения. Он продолжил читать, но голос его стал хриплым, а дыхание тяжёлым. Монарх молился, чтобы Бенкендорф не заметил такую реакцию на то, что предполагалось быть наказанием. Именно в этот момент граф ударил его в пятый раз, хлёстко, грубо, даже больно. — В казармах… ммф… обнаружены… Николай поперхнулся воздухом, глотая звуки, рвущиеся из его рта наружу. Он не мог себя выдать. Его член, однако, стал ещё твёрже. Он мучительно вжался в стол, едва заметно потираясь. Ноги у него затряслись. Он упорно опустил взгляд, продолжая читать. Шестой удар прилетел неожиданно, быстро, рука Бенкендорфа ударила его почти по внутренней стороне бедра. Император снова вжался в стол, зажмурив глаза и закусив губу, теперь дрожа от уже очевидного для самого себя удовольствия. — С-среди… среди… личного состава… — Голос дрожал. В следующий момент, когда Романов раскрыл рот, чтобы прочитать слог, его ударили в седьмой раз. Николай, совершенно не ожидавший этого, вдруг застонал, изгибая спину. Он сразу опомнился и специально зашипел, усердно пытаясь сделать вид, что он, конечно, застонал от боли. Его напрягало то, что Бенкендорф за всё это время не проронил ни звука, однако императору казалось, что он тоже дышал как-то слишком поверхностно, прерывисто. Восьмой удар выбил из Николая все мысли, оставив лишь спазмы удовольствия, растекающиеся по всему телу. Он уже был близок. Его тело дрожало теперь по-настоящему, и он был в шаге от того, чтобы почти полностью лечь грудью на стол. Очередной шлепок — по внутренней стороне бедра, на грани неприличного — заставил императора вжаться в стол с подавленным стоном. Бенкендорф замер. Его взгляд, наконец, скользнул вниз — император явно возбудился. — Боже правый… — прошептал он, но не остановился. Наоборот, новый удар был ещё более звонким, точным. Николай выгнулся, документ смялся в его пальцах. Он сжал зубы, давя в себе скулёж. Его лицо раскраснелось, по виску катилась капля пота. — Вы специально доводили меня до этого? — Граф наклонился, губы почти коснулись покрасневшего уха. Одиннадцатый удар. Двенадцатый. Николай больше не пытался читать — его дыхание стало прерывистым, срывающимся в громкие вздохи, спина выгнулась, обнажая покрасневшую кожу. Колени подгибались. — Какой вы… отзывчивый, — Бенкендорф провёл ладонью по его пояснице, чувствуя дрожь. Николай вскрикнул, когда граф резко дёрнул его за пояс, вместе с тем как его рука в очередной раз опустилась на ягодицы, даже сильнее предыдущих раз. Император снова застонал, вздрагивая. — Вам нравится, — это уже не было вопросом. Очередной шлепок — и император натурально завыл, бешено вжимаясь в стол. Его тело затряслось, пальцы вцепились в дерево. Он был на грани, голова приятно опустела. Бенкендорф прижался к нему сзади, его собственное дыхание сбилось. — Неужели… тебя действительно нужно было просто отшлепать… — прошептал он, чувствуя, как дрожит Николай. Шеф жандармерии пустился в быстрый темп, теперь без передышки хлестая Николая по ягодицам, получая при этом запретное удовольствие, наблюдая, как император вздрагивает и поддаётся руке навстречу, а с его губ слетают сдавленные хрипы. И в очередной раз, когда удар графа пришёлся по внутренней стороне бедра, император отчаянно вжался в стол, и волна болезненного наслаждения накрыла его — он выгнулся, закусив губу, пытаясь заставить себя молчать, но рваный стон всё равно прозвучал почти эхом, словно забирая последние остатки достоинства. Его тело сладко свело ещё раз, и он обессиленно лёг на стол, прижав горячий лоб к прохладному дереву. Граф не отстранился. Наоборот — он вдруг прижался ближе, и Николай почувствовал, как твёрдое возбуждение пульсирует даже через слои ткани. Бенкендорф дышал тяжело, прерывисто, его руки дрожали, когда он обхватил императора за бёдра. Несколько резких, непроизвольных толчков — граф тёрся об обтянутые тканью императорские бёдра, с каждым движением всё грубее, всё отчаяннее. Николай застонал, чувствуя, как горячее напряжение Бенкендорфа передаётся ему, как его собственное тело реагирует на это. — Александр… — его голос сорвался, когда граф резко вжался в него в последний раз, сдавленно застонав. Николай почувствовал, как брюки Бенкендорфа становятся влажными в районе паха, как его пальцы впиваются в бёдра императора почти до боли. Наступила тишина. Бенкендорф очнулся первым. Он резко отступил, поправляя мундир. Николай медленно поднялся. Его руки дрожали, когда он попытался пригладить смятые документы. — Это… — голос сорвался. — Этого не должно было случиться. Бенкендорф подал ему платок, но их пальцы встретились — и задержались. — Но случилось, — прошептал граф. Николай отвернулся. Мысли путались. — Вам следует уйти. Бенкендорф кивнул. У двери он обернулся: — Ваше Величество… — Уходите! Дверь закрылась. Николай остался один — с дрожащими руками, разгорячённой кожей и мыслями, которые он отказывался осознать. На столе лежал смятый приказ. Он машинально разгладил его — и вдруг заметил: Бенкендорф подписал его за него. «Отменить роспуск полка. — А.Х.» Император закрыл глаза. Где-то за окном завывала метель.

***

Поздняя ночь. Зимний дворец, погружённый в тишину, дышал холодным мраком, нарушаемым лишь редкими скрипами паркета под шагами караульных. В императорских покоях царил полумрак — единственным источником света были несколько свечей, отбрасывающих трепещущие тени на стены. Николай лежал на широкой кровати, его плечи были напряжены, а пальцы судорожно сжимали шёлковое покрывало. Он был один. И в этой тишине, в этом одиночестве, мысли накатывали, как волны — неотвязные, настойчивые. Его руки. Его голос. Его контроль. Николай резко провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть образы, но они лишь ярче вспыхивали перед глазами. Как он держал меня за волосы. Как его пальцы впивались в кожу. Как он заставлял. Его рука, опускающаяся снова и снова — сначала как наказание, потом как… что-то другое. Губы императора дрогнули. Он почувствовал, как тепло разливается по низу живота, как кровь приливает туда, куда не следовало бы. Чёрт возьми… Его рука медленно скользнула вниз, под тонкую ткань ночной рубашки. Пальцы обхватили уже твёрдое возбуждение, и он зажмурился, подавив стон. Обычные движения — вверх-вниз, привычные, почти механические — но сегодня этого было мало. Слишком мало. Николай резко приподнялся, скинул халат, остался только в рубашке, расстёгнутой до пояса. Он изящно перевернулся, вставая на колени, пока одна рука схватилась за покрывало на кровати, другая продолжала медленно двигаться. Но даже это не приносило облегчения. Его взгляд упал на прикроватную тумбу. Там лежал флакон. Маленький, стеклянный, с тем самым маслом — густым, которое они использовали для Бенкендорфа. Николай замер. Пальцы сами потянулись к нему, будто против его воли. Он открыл крышку, и запах жарких воспоминаний ударил в нос — знакомый, его. Только… попробовать. — Мелькнуло в голове. Он налил масло на пальцы, ощущая, как оно стекает по коже, тёплое, жирное. Сердце колотилось так, будто он готовился к преступлению. Первое прикосновение к себе там заставило его резко вдохнуть. Один палец — осторожный, неуверенный. Тело сопротивлялось, непривычное к вторжению. Николай закусил губу, чувствуя странное жжение, но не останавливался. Второй палец вошёл глубже, и он застонал, низко, хрипло. Неудобно. Непривычно. Но… Он представил, что это его пальцы. Тело резко дрогнуло, отзываясь на фантазию. Его член запульсировал, и Николай прижался бёдрами к шёлковому покрывалу, ёрзая и потираясь. Он снова задвигал пальцами, дрожа, не в силах определиться, в какую сторону двигаться — к ладони или, наоборот, сильнее вжимаясь в кровать. Он толкнул пальцами глубже, прислушиваясь к новым ощущениям. Было неплохо, да, но не настолько приятно, как ему казалось. И вдруг — резкий изгиб, нажим туда — — А-ах…! Его тело вздрогнуло, как от удара. Глаза широко распахнулись, спина выгнулась дугой. Он ощутил заряд удовольствия, стремительно прокатившийся по его спине, приятно отдаваясь в паху. Теперь он задвигал пальцами быстрее, глубже, уже не думая о странности. Каждое движение рождало волны наслаждения, растекающиеся по всему телу. Он судорожно добавил третий палец, и его дыхание стало прерывистым, губы сами разомкнулись в немом стоне. — Ч-чёрт… мхм… И тогда в его сознании снова возник он. Не тот Бенкендорф, который обычно стонал под ним, прижатый к любым поверхностям, — а другой. Властный Бенкендорф. Тёмные глаза, горящие яростью. Грубые руки, сковывающие запястья. Голос, низкий и властный: — Ты никуда не денешься. Николай застонал громче. Его свободная рука вцепилась в простыни, тело извивалось, бёдра сами подрагивали в такт движениям пальцев. — Александр… Он представлял, как тот дразнит его. Как не даёт кончить. Как приказывает: — Терпи. Эта фантазия ударила Николаю в голову, его ноги затряслись, и он насадился на свои пальцы, представляя, правда, вместо них кое-что другое. — П-пожалуйста… — он выстонал мольбу в бреду возбуждения. Пальцы вошли глубже, и он вдруг представил, как Бенкендорф прижимает его к стене канцелярии, шепчет на ухо: — Вы ведь этого хотели? Чтобы кто-то остановил ваше саморазрушение? От этой мысли Николай вогнал пальцы до костяшек, сдавленно застонав. Теперь они работали быстро, почти безжалостно. Он продолжал ёрзать на простынях, сжимая их пальцами и вгрызаясь в них зубами, чтобы не кричать. — Кончай. — прошептал Бенкендорф в его сознании. И волна накрыла его тут же, неудержимо. Николай выгнулся, его тело содрогнулось в судорогах, пальцы сжали простынь. Он кончил с громким, почти рыдающим стоном, спина изогнулась ещё сильнее, ноги дрожали. Тишина. Только тяжёлое дыхание и стук сердца в ушах. Николай лежал, перевернувшись и раскинувшись на простынях, его взгляд был устремлён в потолок. В голове, наконец, прояснилось. Он — самодержец всероссийский, перед которым трепещут миллионы, — только что кончил от мысли, что его могут принудить, связать, лишить власти… И этот парадокс сводил с ума. Перед глазами вставали образы: Как две недели назад он впервые опустился на колени перед Бенкендорфом — не по приказу, не по необходимости, а потому что сам захотел. Как освобождающе было просто перестать решать, хоть на несколько минут. Как потом намеренно провоцировал графа — отменял приказы, игнорировал доклады. Не из вредности, а словно пытаясь сказать: — Останови меня. Возьми контроль. И потом — эта порка. Боль, смешанная с неожиданным наслаждением. Как он, российский император, покорно читал документ под ударами, чувствуя, как с каждым шлепком с плеч спадает груз ответственности. В его голове мелькнул и тот случай с наручниками, когда он впервые ощутил это прекрасное чувство слабости и контроля, и как впервые захотел ощутить себя в другой позиции. Он закрыл глаза. Теперь он знал. И это знание было одновременно страшным и сладким.

***

Новая неделя прошла без… происшествий. Николай успокоился, по крайней мере внешне, и перестал вести себя как ребёнок с капризами. Государственные дела, правда, почти ни на йоту не улучшились. И хоть император теперь сносил все проблемы с каменным лицом, внутри него бушевал шквал эмоций. Вот только теперь он понимал их природу. Они не виделись несколько дней, когда Николай пригласил Бенкендорфа в свои покои под предлогом обсуждения каких-то канцелярских дел. Камин отбрасывал тёплые блики на стены, когда граф вошёл — уже без доклада, по их давней негласной договорённости. Император, как обычно, стоял у окна, в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом — нарочитая небрежность, так контрастирующая с его обычной выверенной строгостью. — Вы хотели обсудить документы, Ваше Величество? — спросил Бенкендорф, но в его голосе сквозило понимание, что бумаги — лишь предлог. Николай повернулся. В его глазах горел тот самый огонь, что и в день порки. — Иди сюда. — он попросил, делая шаг вперёд. Их губы встретились посреди комнаты — жарко, нетерпеливо, как будто время притворной сдержанности было невыносимым. Руки Бенкендорфа впились в бёдра императора через тонкую ткань рубашки, а Николай, забыв про всякую осторожность, прижался всем телом, чувствуя, как заводится сам от этого грубого захвата, сжимая желанное тело в ответ. — Александр... — прошептал он, отрываясь от поцелуя, губы его дрожали. — Пойдём. Здесь слишком... официально. Он повёл графа через узорчатую дверь, ведущую прямо в императорскую спальню — просторную комнату с массивной кроватью под балдахином. Запах лаванды и свежего белья смешивался с ароматом воска от горящих свечей. Там они с остервенением продолжили. Руки графа впились в шёлк рубашки, губы нашли губы императора с такой жадностью, что тот отшатнулся назад — прямо на кровать. Николай потянул Бенкендорфа за собой, их тела сплелись среди шёлковых подушек. Бенкендорф был беспощаден. В последние их встречи он всё больше проявлял инициативу — его губы скользили по шее, зубы слегка задевали ключицу, а руки стащили рубашку, обнажая горящее тело. Когда его колено надавило на пах Николая, император выгнулся со стоном: — Чёрт!.. Этого всё-таки было недостаточно. Он больше не вынесет. Ему нужно. Ему нужно. Ему нужно. — Александр… — всхлипнул он, снова вжимаясь в графа. — Возьми меня. Сделай это со мной. Ласкающие руки мгновенно остановились. Широко раскрытые глаза метнулись вниз, к дрожащему телу. Бенкендорф застыл, в голове была пустота от мольбы, которую, он мог поклясться, лишь вообразил. — Ты... — он сглотнул, сердце колотилось в груди, — ты серьёзно? Николай не ответил, впиваясь ногтями в ткань, а уши светились ярко-красным. — Сядь, — потребовал жандарм, и император отчаянно замотал головой. Неповиновение заставило графа дёрнуть монарха на себя, и тот попятился назад, пытаясь отвернуться. — Сядь и посмотри на меня, Николай. Стиснув зубы, император в конце концов пошевелился. Граф внимательно наблюдал, как он чуть поднимается на постели. Губы приоткрыты, волосы взъерошены и прилипли к покрасневшему лицу, а влажные глаза сузились в раздражении. Прекрасное зрелище, и Бенкендорфу пришлось сдержаться, чтобы не обхватить рукой дрожащее тело. — Что ты сказал? — тихо спросил он. Голубые глаза сверкнули злобой. Александр вздрогнул от неожиданности, когда его крепко схватили за челюсть и толкнули на кровать. Он застонал, когда другая рука огладила его член через штаны. Император, грозно нависнув над ним, хмуро глянул жандарму в глаза. — Я сказал, — прошипел Николай, сжимая твёрдое возбуждение и заставляя сильные бёдра дрожать, — возьми меня. За этим опасным тоном скрывалась нервозность, и граф понял, что это всего лишь маска, чтобы скрыть смущение — в конечном счёте неудачная, потому что пылающие красные щёки монарха выдавали его с головой. Впрочем, ему уже было плевать, ведь всё его существо сгорало в огне возбуждения, вызванного этими словами. Романов вскрикнул, когда Бенкендорф со звериным рыком повалил его на спину, а руки крепко сжали узкую талию. — Ты даже не представляешь, чёрт возьми, — он тяжело сглотнул, — как долго я ждал этих слов. Монарх попытался ухватиться за сильные руки. Звериный взгляд впился в него, заставляя грудь подниматься и опускаться в тяжёлых вдохах. — Так сильно хотел трахнуть меня? — Он попытался сказать это уверенно, но от решительного взгляда сверху пересохло в горле. — Больше всего на свете. Николай впился пальцами в мундир, его дыхание стало прерывистым. — Мне нужно... чтобы ты просто сделал так, как сам считаешь нужным. Без моих указаний. Без... — он сглотнул, губы дрогнули, — без права вето. Глаза Бенкендорфа вспыхнули пониманием. Он наклонился к самому уху императора, и его шёпот обжёг кожу: — Значит, ты просишь, чтобы я тебя... обезвредил? Связал и взял то, что мне нужно, не спрашивая разрешения? Николай зажмурился, но кивок был яснее любых слов. Его тело само потянулось навстречу, выгибаясь в немом предложении. Бенкендорф замер, затем медленно провёл большим пальцем по его нижней губе: — А если я не буду нежен? — спросил он, и в голосе впервые зазвучали нотки того самого властного тона, что так сводил Николая с ума во время порки. Ответом стал страстный поцелуй, в котором император передал всё — и потребность, и стыд, и это странное облегчение от того, что больше не нужно притворяться. Когда они наконец разъединились, Николай прошептал прямо в губы: — Я именно этого и жду. Бенкендорф резко оторвался, его глаза потемнели. Несколькими движениями он окончательно снял всю одежду с Николая, норовя почти порвать её. — Это... — Николай попытался подняться, но граф уже прижимал его запястье к ложу. — Хватит. — В голосе звучала та самая опасная нота, от которой у императора перехватило дыхание. — Раз уж ты просил не спрашивать разрешения... Второй рукой он достал из кармана мундира кожаный ремень — тот, который обычно использовался для привязки оружия к форме. Николай застонал, предвкушая. Он работал быстро — пара движений, и оба запястья привязаны к массивным стойкам кровати. Николай дёрнулся, проверяя прочность узлов — и замер, когда кожа лишь слегка натянулась. Совершенно беспомощно. Совершенно... восхитительно. Прелюдия была мучительной. Бенкендорф медленно, словно осматривая добычу, провёл рукой в перчатке по животу Николая, наблюдая, как тот вздрагивает. Каждое движение оставляло на коже следы — то нежные розовые полосы от кружевного края перчатки, то красные отметины от слишком сильного сжатия. Граф исследовал каждую реакцию — как вздрагивают бёдра при поцелуе ниже пупка, как сжимаются пальцы, когда он кусает внутреннюю сторону бедра. Николай стонал, его член, уже давно тёмно-красный от возбуждения, болезненно пульсировал, выделяя прозрачные капли, которые стекали по напряжённому животу, оставляя влажные дорожки на коже. — Пожалуйста... — он дёрнул руками, но узлы не поддавались, лишь глубже впиваясь в запястья. — Пожалуйста что? — Бенкендорф провёл ладонью вдоль бедра, специально избегая самого нужного места, его пальцы остановились в сантиметре от основания члена. — Говори чётко. — Дотронься! Чёрт, Александр, я... — Николай выгнул спину, пытаясь хоть как-то потереться о проходящую рядом руку, но граф отстранился. — Какая реакция... — он сжал бедро, оставляя красные следы от перчатки. — Ты восхитительный. Бенкендорф возбуждённо хрипел, наблюдая, как император безуспешно пытается получить хоть какое-то трение, его бёдра непроизвольно двигаются, словно в танце. Бенкендорф вдруг обхватил его член всей ладонью — и тут же отпустил, оставив лишь кончики пальцев на чувствительной головке. Николай взвыл, его тело предательски дёрнулось вверх, но граф лишь усмехнулся: — Терпение, Ваше Величество. Его пальцы, обтянутые перчаткой, скользнули по уздечке, собирая выступившую каплю, затем медленно провели по вене снизу вверх. Каждое движение было пыткой. Большой палец кружил вокруг головки, но не касался самой чувствительной щели. Указательный легко постукивал по набухшим венам, заставляя член подрагивать. Николай выгнул спину дугой, капли пота скатывались по шее. Он мог лишь сдавленно мычать, извиваясь. Бенкендорф пригвоздил его бедро к матрасу: — А ты удивительно отзывчивый подопытный. Несмотря на свои издевательские слова, всё это было пыткой и для графа тоже. Его штаны явно теснили в районе паха — каждое движение Николая заставляло ткань натягиваться. Когда император стонал, граф мучительно кусал губу до крови, а его дыхание сбивалось всякий раз, когда Николай безуспешно пытался потереться о его ногу. Николай уже готов был взорваться от нетерпения, и граф всё же сжалился. Холодное масло капнуло между ягодиц неожиданно, заставив императора вздрогнуть. — Дыши, — прошептал Бенкендорф, и первый палец вошёл с невыносимой медлительностью. Николай застонал, чувствуя, как суставы, прямо в перчатке, скользят внутри него, каждый бугорок, каждый шов кожи ощущался так явно. — Боже... — он безуспешно дёргал руками, но ленты лишь глубже впивались в кожу. Его бёдра подались вперёд, пытаясь принять палец глубже, но граф специально замедлил движение. Сделав несколько пробных, мучительных движений, от которых Николай судорожно сжимал мышцы, Бенкендорф добавил второй палец. Жандарм растягивал его с хирургической точностью, наблюдая, как мышцы живота Николая сжимаются и напрягаются, как его член дёргается в такт каждому движению, выделяя новые капли. Императора охватил стыд. Он был обнажён, связан и полностью раскрыт перед Александром, его бёдра предательски раздвигались шире с каждым движением пальцев внутри. Граф же, как назло, не спускал глаз с его лица и тела, жадно всматриваясь во все реакции, оставаясь при этом полностью одетым. Николай дрожаще изогнулся, запрокинув голову, и попытался свести ноги, но ему не позволили. Бенкендорф тут же придвинулся, свободной рукой удерживая его на месте, его мундир шершаво терся о внутреннюю сторону бедра императора. В этот момент его пальцы внутри дёрнулись вперёд, заходя глубже, и резко задели чувствительную точку. Императора подбросило на постели, его бёдра с новой силой проехались вперёд, а член дёрнулся, выплеснув новую порцию жидкости. Николай застонал на высокой ноте, совсем не по-императорски, его тело извивалось в противоречивых движениях — то пытаясь уйти от слишком интенсивного ощущения, то стремясь навстречу. — Ты принимаешь их так жадно, — граф наклонился, губы коснулись уха, его пальцы не прекращали медленные, мученические движения. — Как будто годами мечтал об этом. Третий палец вошёл резче. Николай вскрикнул, его ноги в этот раз сами разъехались шире, предлагая себя, колени согнулись, обнажая всю глубину его позора. Он дышал так тяжело, что можно было подумать, будто он до этого несколько часов упражнялся с саблей, его грудь вздымалась, а на лбу собирались капли пота. — П-пожалуйста! Дальше, я... я могу... — его голос сорвался, когда пальцы лишь изогнулись внутри, оглаживая сокращающиеся стенки, специально избегая самой чувствительной точки, доводя до исступления. Бенкендорф замер, наблюдая, как император мечется в узлах. Его глаза были чёрными от возбуждения, когда он рассматривал картину перед собой — император, раскинувшийся на постели, с раздвинутыми ногами, с членом, красным от неудовлетворённого желания, с животом, испачканным собственными выделениями. — Чёрт... теперь я понимаю, почему тебе так нравилось мучать меня пальцами. Посмотри на себя, — его голос дрожал от напряжения, пальцы внутри внезапно ускорились, наконец попадая точно в нужное место. — П-пожалуйста! А-ах... — его голос сорвался, когда пальцы раздвинулись внутри, и граф прокрутил запястье, задевая все чувствительные места. Николай попытался отвернуться, но граф резко ускорил движения, попадая точно в то место, от которого сознание плыло. Пальцы в перчатке изгибались, растягивали, заполняли, двигались уже без передышки, надавливая везде, где нужно. — А-а-ах! Да! Вот... вот там! — Николай выгнулся, его тело затряслось. — Я... я не могу... я… я сейчас..! Оргазм накрыл его внезапно — горячий, унизительный, без единого прикосновения спереди. Он кричал, когда волны удовольствия прокатывались по телу. Его бёдра не переставали поддаваться навстречу руке, изгибаясь, пока пальцы на его ногах сжимались до судорог. Руки отчаянно рвались из пут, но Бенкендорф заметил это и лишь прижал его тело, помогая пережить бешеное удовольствие. Когда всё стихло, граф медленно вынул пальцы, рассматривая сокрушённого наслаждением императора. — И это всё, что тебе нужно? — он провёл мокрой перчаткой по бедру Николая. Николай мог только хрипеть в ответ, его веки тяжело опустились. Бенкендорф отстранился, его пальцы дрожали, расстёгивая мундир и стаскивая перчатки. Николай, всё ещё связанный, следил за каждым движением — как падают на пол аксельбанты, как расстёгивается пояс, как наконец обнажается то, что он так жаждал почувствовать внутри себя. — Готов? — граф прошептал, раздвигая его ноги шире, и Николай лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Первое проникновение было мучительно медленным. Николай зажмурился, ожидая боли, но ощутил лишь восхитительное чувство наполненности — Бенкендорф растянул его так тщательно, что теперь только жаркое трение и глубина заставляли его скулить. — Чёрт... — его ноги сами обхватили талию графа, пятки впились в спину, притягивая глубже. Тело Николая, ещё чувствительное после недавнего оргазма, вздрагивало при каждом движении. Бенкендорф наклонился, его губы коснулись вспотевшего лба: — Я так долго хотел тебя вот так... — Тогда почему... а-ах... молчал? — Николай выговорил между толчками, его бёдра подрагивали. — Ты бы мне не позволил просто так. — Граф вогнал себя глубже, заставляя императора выгнуться. — Скажи... тебе ведь это нужно именно сейчас, да? Николай застонал в ответ — не от вопроса, а от того, как точно Бенкендорф читал его. Его ноги дрожали, обхватывая графа уже почти до боли, пальцы судорожно сжимались в связанных запястьях. — Когда я выпорол тебя тогда… — Бенкендорф ускорился, его голос сорвался, — я больше ни о чём не мог думать... кроме этого... — Он сдвинулся ещё. — Извини... я больше не могу... — он резко вжал запястья Николая в ложе, полностью накрыв своим телом. — Что это зна-а-чи... а-ах! — император не договорил. Бенкендорф вошёл до конца, заставив того ощутить каждый сантиметр. Николай закатил глаза, его крик застрял в горле — так глубоко, так полно, так... идеально. Граф тут же выстроил бешеный ритм, прижимая Николая к постели всем весом. Император выл, его тело затряслось от толчков. Почти в бреду, он всё равно проскулил: — С-сильнее! Граф резко вытащил почти до конца и с силой вогнал себя обратно, заставив Николая вскрикнуть. — Так лучше? — он дышал тяжело, голос хриплый, почти звериный. — Или тебе нужно ещё грубее? Романов не успел ответить — Бенкендорф приподнял его бёдра, почти складывая пополам, и вошёл ещё глубже, с каждым толчком заставляя императора подаваться вперёд, несмотря на связанные руки. Николай потерял голову. Его мир сузился до грубых толчков, до веса Бенкендорфа, пригвоздившего его к постели, до горячего дыхания на своей шее, которое обжигало, как раскалённый металл. Он не мог пошевелиться. Руки были стянуты лентами, прижаты к изголовью. Бёдра — широко раздвинуты и зафиксированы коленями графа. Даже попытка выгнуться не давала ничего — Бенкендорф тут же прижимал его, не давая уйти от толчков. — Ты никуда не денешься, — голос графа прозвучал прямо в ухо, низко, хрипло, как приказ. — Ты мой. Полностью. Глаза Бенкендорфа жадно темнели при каждом стоне, при каждом всхлипе, которые он выбивал из императора. Николай закинул голову, губы дрожали, веки подрагивали. Он чувствовал всё — каждый дюйм, каждый рывок, каждый раз, когда граф специально замедлялся, заставляя его скулить от нетерпения, а потом снова ускорялся, сбивая дыхание, заставляя хватать ртом воздух. — Саша... а-ах... — его голос сорвался, превратился в хрип, в стон, в что-то абсолютно беспомощное. Он не управлял своим телом. Оно жило само по себе — сжималось вокруг графа, подрагивало, когда тот задевал ту самую точку, выгибалось, когда Бенкендорф наклонялся и кусал его ключицу. Он был полностью зависим. От ритма, который задавал граф. От глубины, которую он решал дать. Даже от удовольствия, которое выбивало разум, как удар сабли по шлему. — Ты мечешься подо мной, как змея на раскалённой плитке, — Бенкендорф резко вжал его запястья в матрас, ещё сильнее, ещё беспощаднее. Николай не смог ответить. Потому что в этот момент граф вонзился в него до предела, задержался, почувствовал, как император сжимается, — и резко дёрнул бёдрами, снова и снова, пока Николай не закричал, не выгнулся, не кончил — беспомощно, без прикосновений, просто от того, как сильно его трахали. Он беспомощно закусил край подушки, чтобы не выть слишком громко. Пальцы посинели в ремнях от напряжения, а стопы выгнулись, как у балерины в агонии. Из глаз брызнули слёзы, оставляя солёные дорожки на щеках. Когда монарх открыл глаза, дыхание ещё не успокоилось, тело вздрагивало от каждого неглубокого движения Бенкендорфа внутри него. Граф чуть отстранился, но не вышел — его руки скользнули к талии императора, сжимая её крепко, почти болезненно, пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы. — Ты... чёрт... — голос Бенкендорфа был хриплым, срывающимся, его глаза блестели, зрачки расширены до черноты. — Ты слишком восхитительно красивый. Это невозможно. Николай содрогнулся от этих слов, его живот напрягся, член дёрнулся, хотя казалось, что в нём уже ничего не осталось. — Саша… — он попытался поднять руку, но ремень всё ещё держал его, и это осознание снова заставило его заёрзать, почувствовать графа внутри глубже. — Ты кончил дважды, — Бенкендорф резко толкнулся, заставив Николая вскрикнуть. — Без рук. Без прикосновений. Просто от того, как я тебя имею. Его голос звучал дико, глухо, но в нём была какая-то странная нежность, когда он наклонился, прижался лбом к плечу императора и зашептал: — Говори. Сейчас. Почему это? Что с тобой? Николай зажмурился. — Потому что… — голос сорвался, слёзы выступили в уголках глаз. — Потому что я не могу… Я не могу перестать… Каждый день… каждую секунду… я должен решать, контролировать, нести… А с тобой… Он задохнулся, когда Бенкендорф снова двинулся, медленно, глубоко, не давая собраться с мыслями. — С тобой я могу ничего не решать… — Николай зажмурился, и слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом. — Ты забираешь… Ты заставляешь забыться… Бенкендорф резко вжался в него, пригвоздил к постели, сделал ещё несколько грубых толчков, прижал губы к его уху: — Я убью любого, кто посмеет тебя тронуть. Разорву глотки. Сожгу целые города, если нужно. Ты — мой император. Ты должен править. Ты будешь. А всё остальное… Он вонзился в него с новой силой, грубо, безжалостно, и Николай взвыл, выгибаясь, сжимаясь вокруг него. — …всё остальное — моя забота. Эта нежность вперемешку с грубостью заставила Николая всхлипнуть от привязанности к этому человеку. Бенкендорф больше не сдерживался. Он трахал его, как будто хотел впечатать в постель, прижать так, чтобы даже память осталась. Николай не мог дышать, не мог думать, только чувствовал — каждый удар, каждое движение, каждое слово, которое граф выдавливал из себя между хриплыми стонами. — Кончай со мной… — Бенкендорф прижал лоб к его плечу, голос дрожал. — Давай… ты умница, ты сможешь. Николай не сопротивлялся. Он действительно кончил в третий раз — судорожно, до звёзд перед глазами, на этот раз без крика, но отчаянно разомкнув губы в немом стоне, закатив глаза и обмякнув на постели. Наслаждение совершенно уничтожило его. Бенкендорф прижал его к себе, обхватив одной рукой талию, а другой — голову. Он последовал за ним мгновением позже, вжавшись в него, вгрызаясь зубами в плечо, чтобы заглушить собственный стон полного удовольствия. Он изливался внутри императора долго, толчками, словно выдаивая себя. Они вместе содрогались от невероятного чувства, казалось, целую вечность. Когда Николай пришёл в себя, первое, что он ощутил — тепло. Тепло простыней, тепло тела рядом, тепло влажного полотенца, которым Бенкендорф медленно, тщательно вытирал его живот, бёдра, грудь. Движения были неторопливыми, бережными — будто граф боялся оставить хоть малейший след там, где минуту назад были синяки, следы зубов, полосы от лент. — Ты меня… развязал, — прошептал Николай, голос хриплый, разбитый. Бенкендорф не ответил сразу. Он перевернул полотенце, смочил его снова в тазу с водой, отжал и провёл по шее императора, смывая пот, следы слёз, всё, что осталось от их яростного соития. — Конечно, ты бы себе иначе все руки стёр. На них и так нет живого места. Не обязательно было так сильно вырываться, — наконец сказал он, уголок губ дрогнул. Николай фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого потянулся — медленно, лениво, как будто каждое движение давалось с трудом, — и прижался лбом к плечу Бенкендорфа. Николай застонал — тихо, устало, но довольно. — Всё ещё болит? — Бенкендорф наклонился, губы коснулись виска. — Да, — Николай не стал врать. — Но… хорошо. Бенкендорф замер, потом вдруг притянул его ещё ближе, обхватил обеими руками, прижал к себе так, что Николай почувствовал — его сердце, его дыхание, его тепло. Тишина. Только треск догорающих свечей, ровное дыхание, лёгкий стук сердца Бенкендорфа где-то под ухом. Николай не знал, кто начал — он или граф, но внезапно они целовались. Медленно. Лениво. Без той ярости, что была раньше. Просто губы, язык, тепло. Бенкендорф первым оторвался, провёл большим пальцем по нижней губе Николая, смазывая каплю слюны. — Спи, — сказал он. — Утро ещё не скоро. Николай кивнул, прикрыл глаза, но не отпустил его. — Останься. — Я никуда и не ухожу. Бенкендорф потушил свечи, лёг рядом, натянул одеяло. Николай перевернулся, прижался спиной к его груди, почувствовал, как рука графа обвивает его талию, прижимает. — Завтра, — прошептал Бенкендорф, губы коснулись затылка, — я принесу тебе кофе. Николай рассмеялся — тихо, счастливо. — И документы, — добавил он. — И документы, — согласился граф.

***

Николай проснулся раньше — солнечный свет еще только пробивался сквозь шторы, но он уже чувствовал себя собранным. Он моргнул, осознавая, как всё тело ноет при малейшем движении. Запястья были исчерчены красными полосами от ремней, бёдра горели мелкими синяками - отпечатками пальцев Бенкендорфа, а шея саднила там, где зубы графа оставили фиолетовые метки. И при этом - голова была поразительно ясной, будто кто-то вычистил его сознание раскалённым железом. Бенкендорф спал, его рука тяжело лежала на талии императора. Николай осторожно приподнялся, зашипев, когда растянутые мышцы напомнили о вчерашнем. Разорванная рубашка валялась у кровати как шелковый труп их страсти, пустой таз с водой и кровавыми подтеками стоял на краю, а на столе аккуратно лежали документы - насмешливое напоминание о реальности. Но теперь это не давило. Он обернулся, посмотрел на спящего графа — растрепанные волосы, расслабленное лицо. И улыбнулся. — Проснись, ленивец, — толкнул его в бок. — Проснись, — прошептал он. — Империя не ждет. Граф заворчал, но открыл один глаз: — Она подождет. — Нет, — Николай перевернулся, прижался лбом к его плечу, голос тихий, но твердый.— Я хочу работать. Бенкендорф замер, потом медленно приподнялся, взгляд стал четким, оценивающим. — Ты серьезно? — Совершенно. — Николай сел, спина прямая, глаза ясные. — Я вижу все теперь. Эти проклятые отчеты, министров, которые шепчутся за спиной… Он сжал кулаки, но без злости — с холодной уверенностью. — Я разберусь. — Угрожающе звучит, Ваше Величество. — Это не угроза, — Николай провел пальцем по его груди, чуть нажимая. — Это обещание. Бенкендорф перевернул его, прижал к постели, но уже без вчерашней ярости — просто чтобы посмотреть в глаза. — Ты уверен, что в порядке? Николай не отвел взгляд. — Да. Потому что теперь я знаю, что если снова сломаюсь… — он прикусил губу, рука сама потянулась к запястьям графа, обхватила их. — …ты снова соберешь меня. Когда я попрошу. Бенкендорф замер, потом резко наклонился, прижал лоб к его плечу, сжал пальцы. — Да. Всегда.