Lilium tigrínum

Оранжевые лилии символизируют энтузиазм, энергию, страсть и уверенность. Их часто используют для поощрения, выражения радости и добрых пожеланий, особенно для новых начинаний или достижений.

Жара стояла невыносимая — не та, что сжигает кожу, а вязкая и обволакивающая, как марля на теле. Воздух в квартире был тяжёлым, но не душным. Он двигался едва-едва, шевеля белые занавески, словно дыхание кого-то невидимого. Тишина ложилась поверх мебели, пола, плеч, создавая ощущение, что время вовсе остановилось или задержалось где-то между обедом и сном. Хисын лежал на полу — прохладном, вымытом до скрипа паркете — спиной к старому вентилятору, который гудел упрямо, но бесполезно.  Ли был босой, в белой майке и с мокрыми от пота висками. Музыка из соседней комнаты звучала еле слышно — ритм сбивался, словно Джейк постоянно менял треки, не дослушав. Типично. Жили они сейчас вместе — временно. По плану. Или по совпадению. Квартира была Хисына, Джейк переехал в момент, когда всё вдруг пошло не по его сценарию: деньги закончились, проекты зависли, родители отказались помогать. Слово «пока» прозвучало легко, почти что весело: — Можно я у тебя пока недельку поживу? Пожалуйста. Прошло три недели. Хисын не жаловался. С Джейком было… Тихо. Его было много, но он не мешал.  Шим читал, слушал музыку в наушниках, часто готовил что-то с мятой и лимоном своими красивыми... Пальцы Джейка были действительно красивыми. Даже слишком — длинные, ровные, с четко очерченными суставами и ухоженными ногтями. В них не было ни спешки, ни лишнего напряжения — только мягкая, спокойная сила. Они двигались с точностью, словно каждое касание уже было задумано заранее. 

Такие пальцы хочется либо рисовать, либо чувствовать на себе. Или в себе.

Однажды Шим принёс две чашки ледяного лимонада — с грейпфрутовыми дольками и розмарином. Одна была для Хисына. — Ты сам это делал? — спросил Ли тогда, глядя на плавающий лёд. — Ага, освежает. Хочешь? Лимонад был терпким, точно как Джейк — с прохладной, почти лекарственной свежестью и лёгкой горечью на языке.  Хисын пил его медленно. Даже слишком, до полного растворения кубиков льда в сладкой цитрусовой жидкости.  Затем Джейк заговорил — о книге, которую недавно прочитал. Голос был ровным, не утомительным, с едва заметной хрипотцой. Хисын слушал. Даже не замечал, как слушает — просто… Позволял словам проливаться сквозь себя. Мягко, как холодная вода по запястью в невыносимую июльскую жару. Так было часто. Джейк приносил лимонад. Или чай. Или ничего. Просто заходил и присаживался на край кровати Хисына. Садился молча, словно внутри было что-то такое, чему не нужно слов. Запах лилий появился в квартире неожиданно. Сначала — тонкая нота, почти иллюзия. Затем — плотнее, сахарнее и четче. Даже слишком. Тигровые огненно-оранжевые лепестки, оставляющие яркую пыльцу на белом столе. Высокие тонкие стебли, слегка поникшие, словно тоже уставшие от жары. Джейк поставил их в высокий бокал, не в вазу. Именно в комнате Хисына, и не сказал ничего. Абсолютно ни-че-го. — Ты когда их купил? — удивился Ли. — Утром. Просто… Показались красивыми. Не знал, какие ты любишь. — Я как раз такие и люблю, — тихо пробормотал парень. Цветы стояли в углу комнаты Хисына, прямо возле большого окна. И с тех пор не исчезали. С каждым утром аромат их был сильнее. Сладкий, почти что телесный — заполнял пространство квартиры, затаивался в белоснежных простынях, словно прятал что-то огненное. Хисын ловил себя на том, что дольше обычного смотрит в потолок. Прислушивается. Присматривается. Принюхивается. Словно ждет продолжения. Чего? Не мог объяснить.  Или стыдился. Иногда ему казалось, что Джейк что-то знает. Не говорит — но знает. Словно движется в ровном ритме, который Хисыну ещё только предстоит уловить.  В прикосновениях Шима, в его взгляде, в том, как он открывает окно или наливает воду — всё было чересчур точно. Не из осторожности и вежливости — из уверенности. Вечером, когда в комнате таяла жара и простыни слипались от влажного воздуха, Хисын долго думал, что эти запахи — оранжевых лилий, грейпфрута и жары — стали одним целым. Шим Джеюном. Ли не снились сны или кошмары. Почти никогда. Но сегодня, на удивление, снился.  Кошмар это или сладкий сон?

Тигровая лилия шепчет: «Я бросаю тебе вызов любить меня».

***

Июль. Воздух в комнате висел, как невидимая ткань — плотный, пахнущий разогретой пылью, старым деревом, свежей краской и чем-то ещё — личным, тёплым.  Вентилятор, упрямо гудящий в углу, едва шевелил жар, прокручивая вместо прохлады только усталый воздух. Хисын сидел на табурете у окна, одной рукой придерживая холст, другой — уверенно водя кистью по тугому полотну.  Лилии. Крупные, открытые, оранжевые — с прожилками, словно сотканные из полупрозрачного пламени. Фон — грейпфрутовый, яркий, чуть кисловатый взглядом, словно лёгкий удар солнечного сока в висок. Пот медленно катился по виску, стекал по шее, исчезал в складках ткани. Рубашка — тонкая, уже вся промокшая — мешала движению, прилипала к коже, раздражала. Ли неторопливо расстегнул пуговицы, снял лишнюю через голову. Кисть на мгновение замерла. На боку, под правым ребром, жгло чёрное тонкое начертание:

I dare you to love me.

Вызов, признание, рана, которая не зажила — и не собирается. На пояснице — почти растворённые в движении мускулов — цветы. Те самые. Лилии. Чуть более тёмные, словно выжженные на коже, но не мрачные — живые. Лепестки цветков сползали вдоль позвоночника, как чужое горячее дыхание. Хисын снова взял кисть, продолжил мазок — более тяжёлый. Пахло краской, потом и засохшей апельсиновой кожурой, лежавшей где-то на подоконнике. За спиной раздался лёгкий скрип — словно сам пол выдохнул. Ли не обернулся сразу, знал — Джейк. — Ты опять не слышишь, когда я захожу, — тихо сказал Шим. — Я просто не хочу поворачиваться, — ответил Хисын, не глядя. Тишина между ними никогда не была пустой — в ней медленно, но уверено, разгоралась искра. И сама она тянулась, как жидкий липовый мед. Джейк подошёл ближе, медленно и осторожно, словно боясь нарушить чужое пространство. Остановился сзади Ли, где свет из окна делал его полупрозрачным, как ту же лилию на рассвете.  Шим невесомо провёл пальцами вдоль лопатки, едва касаясь. Тело Хисына вздрогнуло. Пот, кажется, стёк в ту же секунду вниз и смешался с чужим касанием. — Они у тебя живые, — прошептал Джейк, глядя на тату. — Словно вот-вот расцветут. — Поможешь им? — мягко, без усмешки или доли шутки. В голосе Хисына не было вызова — просьба. И жар. То ли изнутри, то ли из двора. Джейк провёл губами по изгибу позвоночника, вдохнув запах краски и влажной кожи. Обнял. Горячие ладони легли на живот старшего. Пальцы пошли вверх, по грудной клетке. На каждом движении — рваное дыхание. — I dare you to love me, да? — пробормотал Джейк, перед тем как пухлые губы коснулись этой фразы.  Ответ не потребовался. Хисын слегка откинулся назад. Всё казалось не более реальным, чем жар. Но более реальным, чем сама картина, на которой ещё не высохла краска. Пальцы Джейка скользнули ниже, по животу, через складку бедра, медленно, словно боялся спугнуть чей-то сон. Хисын гибко выгнулся, плечо уткнулось в грудь Шима. Из горла вырвался глухой выдох-стон-мольба. — Говори, если не хочешь. — прошептал Джейк, — И не молчи, если хочешь. Хисын встрепенулся. Глаза — влажные, с пульсирующей жаждой, как от солнца. Ли медленно провёл пальцами по лицу Джейка, по щеке, по губам. Затем — по ключице, по груди, по животу — как по страницам книги, которые знал наизусть. — Не торопись, — прохрипел Ли. — Я хочу почувствовать всё. Повторять дважды Джейку не приходилось. Никогда. Шим переместил их на пол — на паркет, слишком тёплый от полуденного света. Картина осталась одиночить на широком подоконнике. Лилии на пояснице еле отражались в движении чужих красивых рук.  Хисын лежал на спине, невинно распластанный на полу. Как лилия, раскрытая под полуденным солнцем. Джейк склонился над старшим, провёл пальцами по внутренней стороне бедра — медленно, словно спрашивал разрешения, которого и не требовалось. Персты уверено проскользили по влажной коже, раздвинули неведомые им кривые линии. Иногда осторожно прикасались острых рёбер, как струн нового музыкального инструмента. — Ты такой красивый, — всё также хрипел Хисын. Джейк улыбнулся краешком губ. По-доброму, не осуждая, но не принимая. И вмиг оказался между ног Ли. Плечами аккуратно раздвинул бёдра, тяжело выдохнул на влажную горячую кожу — этого хватило, чтобы Хисын дёрнулся, хуже нежного лепестка на ветру. Шим начал с поцелуев, влажных и неторопливых, словно просто пробовал какой-то новый вкус мороженого.  Губы Джейка мягко сомкнулись на нём — не сразу и не резко. Затем — язык, подлый, острый, медленный и дико уверенный. Джейк провёл им по всей длине — от входа до клитора, и выше — возвращаясь, исследуя, мучая. Раз десять, кажется, одиннадцать — так казалось Хисыну.

Я сейчас кончусь, как личность. Или просто кончу.

Джейк не касался сразу желанного — обошёл, словно вычерчивал орбиту вокруг самой сути, ликуя от того, как дрожат бёдра предвкушающего жадного старшего. Язык двигался по кругу. Медленно, нарочно неспешно. Он касался складок — мягко, широко, как та самая кисть по холсту. Описывал круги по краям, по внутренним губам, по горячей, влажной плоти, где всё уже было давно открыто и напряжено.

Шим Джеюн, прошу, проходите. Вас ожидает клитор Ли Хисына.

Но Джейк не торопился к нему — наоборот, обходил его, касаясь то ближе, то отступая, словно играя с импульсами и нервами старшего. Движения были плавными, гладкими, выверенными. Шим водил языком по всей промежности — снизу-вверх и снова вниз, описывая почти что идеальные дуги, пока центр между бёдер не начал мелко дрожать. Хисын издал низкий, срывающийся на, непонятно что именно, звук. Ли чувствовал, как каждый круг языка отзывается в животе, словно внутри растёт воронка, закручивающая всё в себе, похлеще чёрной дыры. А Джейк продолжал. Круги становились меньше — уже ближе к клитору, точнее и настойчивее. Язык напрягался, чуть сильнее нажимал. Шёл по спирали, сужая радиус, всё ближе к точке, которая уже пульсировала на воздухе, словно сама искала его. И когда он добрался до неё — не в центр, а по самому краю — и повёл круг по клитору, Хисын дёрнулся. Резко, судорожно, с выдохом, словно его кольнуло током. — Джейк… — только имя, и больше ничего.

Ну и не надо.

— Не останавливайся… — Хисын едва дышал.

Мерси.

Джеюн продолжал. Язык чертил свои круги как заклинания, с каждым — тело под ним отзывалось сильнее, напряжённее и ближе к грани. Кожа Хисына покрылась испариной, впалый живот вздрагивал под каждым движением, грудь вздымалась быстро. Затем — один чёткий круг прямо по клитору, и ещё один, и ещё — с лёгким нажимом, почти что вибрацией. Хисын задыхался не от нехватки воздуха — от избытка. Казалось, воздух стал плотным, как сладкий нектар. Всё внизу дрожало и сжималось. Когда язык Джейка начал вибрировать прямо на нужной точке, тело Ли буквально сорвалось: внутри что-то прорвало плотину. Вдох — короткий. Звук — прерывистый. Тело — изогнутое, как лук, из которого только-только вылетела стрела. Язык Джейка замедлился, стал мягче, круги — снова широкие, почти что утешающие. Оргазм Хисына — быстрый, острый и невинный. Но не пустой. Полный, срывающий горло и царапающий затылок Джеюна. Шим, так-то, не спешил уходить. Только когда внутри Хисына всё затихло, он поднял голову, глядя на старшего. Медленно, с, до неприличия, влажным подбородком, слишком тёплым взглядом и дыханием, абсолютно слипшимся с дыханием Ли. Резко. Рука Джейка — тёплая, уверенная и всё такая же красивая — скользнула вниз, к самой промежности. Он коснулся — там было мокро. Даже слишком. Горячо. Плоть всё ещё пульсировала. Шим медленно ввёл один палец — легко и глубоко. Почувствовал, как его приняли. Затем — второй. Ритм стал ровным. Глубоким. Движение — поступательное, с мягким нажимом. Ища и настраиваясь. Джейк загнул пальцы внутри — и нажал. Небольшим, твёрдым движением. И снова. Пальцы — тёплые, обильно покрытые смазкой старшего — работали целенаправленно, без спешки, словно знали точную формулу оргазма Ли Хисына. Хисын задыхался. Его тело снова подбиралось к грани, но это было другое ощущение. Глубже и полнее. С нарастающим давлением, как в сосуде, который медленно и уверено переполняется. Джейк добавил движение запястьем — чуть быстрее и сильнее. Ладонь касалась промежности, запястье нарочито задевало клитор, каждая вибрация от пальцев отдавалась эхом внутри. — Да… Так… Джейк снова загнул пальцы — начал работать внутрь. Точка отзывалась пульсацией, и чем точнее он нажимал, тем быстрее спазмы накатывали Ли. Клиторальная чувствительность не ушла — только сместилась вглубь. Хисын всё также задыхался, стонал, живот ходил то вверх-вниз, то влево-вправо.  Пальцы Джейка работали всё также ритмично, словно внутренний мотор. Ли прекрасно слышал влажный, густой звук движений, чувствовал, как внутри сжимаются мышцы, любовался холстом перед собой. Пульс. Нажим. Дрожь. И снова. И ещё. Этот оргазм пришёл как землетрясение — волнованием изнутри наружу, волнами, сводящими мышцы и срывающими голос.  Тело Хисына не по-человечески выгнулось в воздухе. Ли кричал — низко и стыдно-громко. Впервые он кончал так долго, сжато, тяжело, пока из него не вышла, наверное, сама душа. Хисын замер, почти бессознательный. Джейк, наконец, вытащил пальцы. Коротко поцеловал в часто вздымающийся живот, затем в ключицу, затем в губы — мягкие, влажные и распухшие от жара. — Как лилия, — прошептал Шим. — Цвету для тебя, — выдохнул Хисын. Джейк лёг рядом, положил ладонь на живот старшего. Смотрел, как поднимается грудь, чувствовал, как чужой пульс медленно возвращается к норме.  Пот стекал по спинам, краска на холсте до сих пор блестела влажно. Вентилятор гудел, совсем не принося облегчения. Воздух пах телами, солью, июльским летом и чем-то тропически-пряным, как засушенная кожура грейпфрута. А за окном, во дворе было тихо, как бывает только в полуденный июль — когда солнце висит без туч, и даже цикады, кажется, затихают от перегрева. Воздух становится плотный, расплавленный, словно весь сад утопает в прозрачном сахарном сиропе. Лилии — те самые, оранжевые, как языки пламени, — стояли вдоль стены, заглянув в окно Хисына.  Цветы были крупные, мясистые, с тугими лепестками. Их цвет казался почти нереальным: ярко-жёлтый в середине, с переходом в густо-рыжий, как мёд, прожжённый карамелью. И вот — лепестки начали осыпаться.  Не сразу. Сначала — лёгкий наклон стебля, как кивок. Затем — шелест.  Один лепесток отделился, мягко, словно устав. Он не упал сразу — завис на мгновение в воздухе. За ним — другой. И ещё. Целое замедленное падение, без ветра и лишнего звука. Каждый лепесток — как последнее слово или выдох после желания.  Под цветами накопился мягкий ковёр: оранжевый, как медленно угасающее пламя. Сад стал выглядеть так, словно его тронул кто-то — очень бережно, но неотвратимо. Как горячее дыхание Джейка по внутренней стороне бедра Хисына. Как сон, который никогда не удержать навечно. Лилии осыпались медленно, умирая слишком красиво. И в тишине не было никакой печали. Только сладкое ощущение, что всё случилось вовремя. *** Хисын проснулся резко, словно его выдернули из глубины — не толчком, не шумом, а внезапным отсутствием. Словно что-то тёплое и необходимое только что ушло, испарилось, оставив после себя след на коже, дыхании, внизу живота. Грудь ходила часто. Лоб был влажным. Простыня под ним — смята, влажна, прижатая коленями. Ли даже не сразу понял, где находится — между лилиями и жаром, во сне или в своей комнате, с красками и тишиной. Он сел. Открыл глаза. На часах — 6:03 утра. Полоса света на полу — узкая, бледно-жёлтая, ещё не жаркая. Солнце только начинало подниматься, пока ещё не палящее, а мягкое. В комнате стояла странная утренняя тишина, в которой слышно было даже, как щёлкает стекло в оконной раме. На подоконнике — лилии. Те самые, что он рисовал. Оранжевые, крупные, пышные — теперь без лепестков. Все они осыпались за ночь, как в финальной сцене спектакля. Лепестки лежали разбросанно — на подоконнике, на полу, на раме окна. Один упал в чашку с водой. Другой прилип к стеклу. Они потемнели у основания, закрутились по краям. Было в этом что-то невыносимо красивое и немного печальное. Хисын помнил всё. Абсолютно всё, до каждой мельчайшей детали. Цвет грейпфрута на холсте. Жар между ног. Губы Джейка. Пальцы, язык, круги, жара. Как он кончал — словно его выворачивали наизнанку. Как тело просило: «Не уходи». И теперь — ничего.  Тишина. Утро. Летний свет. Хисын устало провёл рукой по лицу, затем по напряженной шее. Кожа всё ещё хранила чужое тепло, словно сновидение не отпустило до конца.  Ли внимательно посмотрел на огненные лепестки, лежащие в разнобой.

Может быть, им тоже это снилось?

Хисын встал. Медленно подошёл к окну. Взял один лепесток — тёплый, шершавый, с прожилкой. Поднёс к лицу. Понюхал. Пахло летом. Почти телом. Почти Джейком. Хисын закрыл глаза и прошептал, еле слышно: — К сожалению, я всё помню. Снаружи утро уже уверено расправляло плечи. Вдалеке кто-то поливал свой двор. Слышалось, как капли воды ударяются о траву. Жизнь продолжалась. Но внутри всё ещё горел сон, как уголь в золе. Живой. Тёплый. Совсем не остывающий. Сегодня Хисын снова увидит Джейка. Просто, как всегда. В огромной футболке, со стаканом ледяного грейпфрутового лимонада и книгой. Ни сном, ни воспоминанием, а реальным, живым. Но теперь — с каким-то новым чувством. И знанием: он знает, как Джейк целует.  Как смотрит снизу вверх. Как держит его бедра. Как входит пальцами — медленно, точно, словно он был в нём уже тысячу раз. Хисын взял ещё один лепесток с подоконника. Приложил к сухим губам и вдруг тихо рассмеялся — почти беззвучно.  Дверь в комнату распахнулась резко, почти с грохотом — настолько, что кисти в банке дрогнули, а один из лепестков на подоконнике соскользнул на пол.  Хисын вздрогнул, быстро повернулся, в футболке, наброшенной поверх голого тела спросонья, как последний щит между сном и утренним светом. На пороге стоял Джейк. Взъерошенный, босиком, в мятой серой майке и с явным следом ночи на лице — не сна, а чего-то беспокойного, почти затуманенного. — Хисын, лилии дурно влияют на сны людей! — выдохнул Шим, словно бежал сюда с другого конца квартиры или прямо из своего тела в сон Хисына. Глаза у него были яркие, влажные, чуть расфокусированные, словно он и сам ещё не проснулся до конца. — Мне такое приснилось!

Она не цветок — она зов и след,

Дремучий запах, запретный свет.

Коснёшься — дрожит, но не от ветра,

А от того, что в ней лето — вплоть до центра.