Когда цветут лилии

Все лгут. Хината познаёт эту истину слишком рано. — Скажи, дитя, кто тебе помог? — Голос чужака, шиноби из Облака, звучит в коридоре, как треск холодного льда. Хината дрожит — едва держится на ногах. Рядом мать, её рука — последняя капля тепла в этом мире. За её спиной, молча, отец. Его взгляд прожигает затылок. А перед ней — дядя. Хизаши-джи. На коленях, со связанными руками. Но он улыбается — легкая нежная улыбка рвет ее на части. Мир скользит, расплывается вокруг, как в тумане. — Мне… помог… — Голос Хинаты тонет в страхе и боли. Она знает, что скажет — и что после этого случится. Мать, сжав пальцы на её плече, едва заметно дрожит. «В этом нет твоей вины», — еще пару минут назад, на едине убеждала она. Хината делает вдох — короткий, резкий. Молится Ками, чтобы у нее отняли голос. Но ложь очень легко соскальзывает с ее губ. Слишком легко для девятилетнего ребенка. — Дядя Хизаши. Дядя закрывает глаза. Её уводят. За спиной гремят чужие голоса — уже не сдерживаясь, взрослые переходят на крик. Мир рушится, и она вдруг понимает: никто, даже мать, не сможет её защитить. Она корит себя, ненавидит за только, что сказанное. Вечер застаёт её в запертой комнате. За дверью снуют встревоженные слуги, где-то далеко отец спорит с советниками. Когда больше невозможно сдерживать слёзы и страх, Хината выбирается наружу — скользит по знакомым коридорам, надеясь остаться незамеченной. В додзё — полумрак. Дядя там один, словно ждёт её. — Заходи, Химе, — зовёт он ласково. Она бросается к нему, впиваясь пальцами в его руку. — Ты должна быть сильнее, — тихо говорит Хизаши, приподнимая её подбородок. — Сильнее их всех. Такой же, как твоя мать, моя маленькая принцесса. Слёзы катятся по щекам, но дядя их не вытирает. Он просто гладит её по волосам, и на миг Хината верит, что всё ещё можно исправить. На утро леденящий душу крик будит ее. Хината выскакивает и босиком бросается через двор. У додзё толпится народ, шум стоит, как в улье. Она протискивается сквозь взрослых, локти скользят по чужим рукам. У самого порога замирает. Кровь. Чёрная, густая, уже застывшая. Мать, в белом кимоно, прижимает к груди безжизненное тело Хизаши. Отец стоит в стороне, взгляд холодный как сталь. — Иди в комнату, Хината, — бросает он. Она не слушает. Она уже по щиколотки в крови, тянется к Хизаши, но руки матери мешают. — Дядя… дядя… — шепчет она. Смерть не приходит одна. После Хизаши угасает её мать — не сразу, а будто тает день ото дня, становится прозрачной, ускользающей. Отец запрещает её навещать, и Хината украдкой пробирается в комнаты матери. Там всё пахнет пылью и лекарствами. Мать — как призрак: смотрит на неё, но не узнаёт, шепчет что-то в бреду. Зима отступает. С первыми лепестками сакуры уходит и мать. Двор тонет в розовой метели — будто сама весна хоронит её.