Когда цветут лилии

Рассвет приходит в поместье Хьюга неумолимо. За тонкими стенами сёдзи мир ещё дышит темнотой; внутри додзё уже горят низко висящие бронзовые фонари. Их неровный свет обнажает старые шрамы на лакированных досках пола и поднимает лёгкий пар от холодных татами. Хината стоит лицом к саду, где сосновые ветви роняют иголки, похожие на чёрные клинки ирё-нина. Её руки медленно складываются в стойку Дзюкен — неуверенное эхо движений, которым когда-то учил её дядя Хизаши. Сбоку, под таким же фонарём, замирает её сестра — Ханаби. Та дирижирует воздухом точными жестами, будто водит кистью по полотну: ни дрожи, ни лишнего вздоха. Она ещё не полностью овладела Бякуганом, но в спокойствии её глаз уже чувствуется хищная сталь. Отец, облачённый в чёрное хакама, неподвижен, словно камень на алтаре. Его голос рассекает утреннюю тишину: — Начали. Хината слышит её шаги — лёгкие, мягкие. Ханаби выходит вперёд, ступая сквозь тень и свет, словно по плитам льда. Первое касание — и боль пружинит в предплечье; второе — отдаётся в рёбрах; третье ломает её изнутри, будто стекло. Ханаби движется быстро, выбирая для удара углы, невидимые сестре. На четвёртом круге сестра подсекает её, и Хината бьется лицом о татами. Запах холодной рисовой соломы, медный привкус пыли, глухой хруст заполняется собой все вокруг. — Слишком медленно, — замечает отец, не повышая голоса. Хината поднимается, но левая рука безвольно повисает. Она опускает взгляд, видит быстро набухающую синеву под кожей и сдерживает крик. Ханаби не отводит глаз. На мгновение в её груди что-то дёргается — жалость? Тень сестринства? — но умирает так же быстро, как и возникло. Она переводит взгляд на отца, ловя одобрение, как ястреб ловит восходящий поток. После тренировки коридоры кажутся снежными тоннелями — бело-серыми, безупречно холодными. Бумажные потолки дрожат от сквозняка. Хината прижимает сломанную руку к боку, стараясь, чтобы бинт не испачкал кимоно; мазь ирё-нина пахнет раздавленной мятой и горьким мёдом. Слуги скользят мимо, низко кланяясь. Их шёпот долетает до неё, как капли дождя за ставнями: — …говорят, младшая вновь поразила десять танкэтцу с первого захода… — …а старшая?.. Слова прилипают к бинтам и саднят сильнее, чем трещина в лучевой кости. Возле южного крыла раскинулся внутренний сад. Ночь здесь пахнет мокрым мхом и теплом фонарей. Бледные огни плавают над прудом, как блёклые фениксы. Хината часто приходит сюда. Она опускается на обледеневший камень, подносит ладонь к чёрной воде. В отражении — голые ветви сакуры с набухшими почками. А ещё — силуэты. Мать, чьи руки когда-то пахли жареным рисом. Дядя Хизаши, чей голос был тише шороха сэнбона. Их больше нет. Только отражения. Вдалеке, со стороны додзё, вспыхивает мерцающее белое свечение — Ханаби отрабатывает новые ката. Каждое её движение высекает вспышку, будто падающая звезда, исчезающая прежде, чем успеешь загадать желание. Хината встаёт. Сломанная рука ноет, требует внимания, напоминает о себе снова и снова. Она медленно делает шаг вперёд — один, второй. Ледяная вода медленно поглощает её ноги.